а
врагов?  Вспомним об  их гордыне и  алчности,  вспомним о  несносном иге и
поборах даже с духовенства,  и мы тотчас поймем, что не остановятся они ни
перед каким святотатством.
     Ксендз  Кордецкий ничего не  ответил Кмицицу,  он  обратился ко  всем
собравшимся:
     — Рыцарь говорит,  что он видел посла Лисолу, который ехал будто бы к
шведскому   королю;   но  как  могло  это  статься,  когда  от  краковских
паулинов(*) я доподлинно знаю, что короля нет уже ни в Кракове, ни во всей
Малой Польше, ибо после сдачи Кракова он сразу же выехал в Варшаву...
     — Не  может быть!  —  воскликнул Кмициц.  —  И  вот вам лучший довод:
король ждет, покуда сдастся и принесет присягу на верность ему наше войско
во главе с паном Потоцким.
     — Присягу от имени короля должен принять генерал Дуглас,  —  возразил
приор. — Так пишут мне из Кракова.
     Кмициц умолк, он не знал, что сказать.
     — Допустим, однако, — продолжал приор, — что шведский король не хотел
видеть посла и  предпочел умышленно разминуться с  ним.  Карл  это  любит:
неожиданно  приехать,   неожиданно  уехать;   к   тому   же   его   гневит
посредничество цесаря,  так что я охотно верю,  что он уехал,  притворясь,
будто не знает о прибытии посла.  Мало удивляет меня и то,  что с эскортом
послали графа Вжещовича,  —  быть может,  такой почестью хотели позолотить
послу пилюлю;  но как поверить тому, что граф Вжещович ни с того ни с сего
стал тут же  открывать свои замыслы барону Лисоле,  католику,  нашему да и
всей Речи Посполитой и изгнанника короля благожелателю?
     — Немыслимое дело! — воскликнул отец Нешковский.
     — И  у  меня  это  что-то  в  голове  не  укладывается,  —  подхватил
серадзский мечник.
     — Вжещович сам католик и наш благодетель, — прибавил другой pater*.
     _______________
          * Отец (лат.).

     — И ты,  пан,  говоришь,  что все слышал собственными ушами? — жестко
спросил Петр Чарнецкий.
     — Вспомните и  про то,  —  прервал его приор,  —  что у меня охранная
грамота Карла  Густава,  стало  быть,  никто  не  смеет занять монастырь и
костел, и мы навсегда свободны от постоя.
     — Скажем прямо,  —  сурово промолвил Замойский,  — слова рыцаря плохо
вяжутся одно с  другим:  и напасть на Ченстохову для шведов не корысть,  а
потеря,  и  короля нет,  —  стало быть,  Лисола не мог к нему ехать,  —  и
Вжещович не мог Лисоле открыться,  да и не еретик Вжещович,  а католик, не
враг церкви, а благодетель, да и не посмел бы он учинить нападение вопреки
воле короля и его охранной грамоте,  искушай его хоть сам сатана. — Тут он
обратился к Кмицицу:  —  Что же это за басни ты рассказываешь и зачем, для
какой цели понадобилось тебе устрашать и нас, и преподобных отцов?
     Кмициц стоял,  как преступник перед судом.  С одной стороны, отчаяние
овладело им  оттого,  что  ему  не  верят и  монастырь может поэтому стать
добычей врага;  с другой стороны,  он сгорал со стыда,  ибо сам видел, что
все говорит против него и его легко могут счесть за лжеца.  Гнев обуял его
при одной мысли об этом, снова пробудился его природный необузданный нрав,
возмутилась  оскорбленная гордость,  проснулся  в  нем  прежний  полудикий
Кмициц.  Но он боролся с самим собою,  пока не поборол себя, и, призвав на
помощь все свое терпение, твердя про себя: «За грехи мои! За грехи мои!» —
ответил, меняясь в лице:
     — Повторяю еще раз все,  что слышал:  Вейгард Вжещович должен напасть
на монастырь. Срока я не знаю, но думаю, что должно это случиться в скором
времени. Я вас предупредил, не послушаете меня, вам в ответе быть.
     Услышав такие речи, Петр Чарнецкий произнес с ударением:
     — Потише,  пан,  потише!  Не  повышай  голоса!  —  Затем  обратился к
собравшимся:  — Позвольте мне, преподобные отцы, задать несколько вопросов
этому пришельцу...
     — Милостивый пан,  ты  не  имеешь права  оскорблять меня!  —  крикнул
Кмициц.
     — Я вовсе не имею такого желания,  —  холодно ответил пан Петр.  — Но
дело касается монастыря,  пресвятой девы, ее обители. Потому отбрось, пан,
в сторону обиду,  ну не отбрось,  так отложи на время,  ибо будь уверен, я
всегда дам тебе удовлетворение.  Ты  принес нам вести,  мы хотим проверить
их,  желание наше  законно,  и  дивиться тут  нечему,  а  не  пожелаешь ты
ответить нам,  мы  вправе  будем  подумать,  что  ты  боялся,  как  бы  не
запутаться.
     — Ладно, спрашивай! — процедил сквозь зубы Бабинич.
     — То-то! Так ты, говоришь, из Жмуди?
     — Да.
     — И приехал сюда, чтобы не служить шведам и изменнику Радзивиллу?
     — Да.
     — Но  ведь есть там такие,  что не  служат ему и  выступили на защиту
отчизны, есть хоругви, которые отказали Радзивиллу в повиновении, есть наш
Сапега, почему же ты не присоединился к ним?
     — Это мое дело!
     — Ах,  вот как, это твое дело! — сказал Чарнецкий. — Тогда, может, ты
ответишь мне и на другие вопросы?
     Руки  у  пана  Анджея тряслись,  он  впился глазами в  тяжелый медный
колокольчик,  стоявший перед ним на столе, а с колокольчика перевел взгляд
на голову Чарнецкого. Им овладело безумное, непреодолимое желание схватить
этот  колокол