му столь дерзостен стал
враг, что, покорив обе столицы, вознамерился поднять святотатственную руку
на Ясную Гору.
     — От кого ты это узнал? — спросил ксендз Кордецкий.
     — Последнюю ночь провел я в Крушине. Туда приехали Вейгард Вжещович и
посол  цесаря  Лисола,  который  из  Бранденбурга направлялся к  шведскому
королю.
     — Шведского короля  уже  нет  в  Кракове,  —  прервав Кмицица ксендз,
устремив на него проницательный взгляд.
     Но пан Анджей не опустил глаз.
     — Не знаю я,  там ли король или нет,  —  продолжал он, — но знаю, что
Лисола ехал к  нему,  а  Вжещовича прислали сменить эскорт и  сопровождать
дальше посла.  Оба они разговаривали при мне по-немецки, не опасаясь моего
присутствия;  не думали они,  что я могу понять,  о чем они говорят, а я с
малых лет  знаю немецкий язык,  как  польский,  вот и  понял,  что Вейгард
наущал короля занять монастырь и  до  казны добраться и  получил уже на то
позволение.
     — И ты слышал это собственными ушами?
     — Вот как стою здесь.
     — Да будет воля господня! — спокойно сказал ксендз.
     Кмициц испугался. Он подумал, что волей господней ксендз почел приказ
шведского короля,  что не помышляет он о сопротивлении,  и потому сказал в
замешательстве:
     — Я видел в Пултуске костел в руках шведов,  солдаты в святыне играли
в карты, бочки пива стояли на алтарях, бесстыжие девки гуляли с солдатами.
     Ксендз по-прежнему в упор смотрел на рыцаря.
     — Удивительное дело,  —  сказал он,  — искренность и правду читаю я в
твоих очах...
     Кмициц вспыхнул.
     — Чтоб мне с места не сойти, коли я говорю неправду!
     — Так  или иначе,  важные это вести,  надо бы  о  них посоветоваться.
Позволь же  мне,  милостивый пан,  позвать старейших отцов да  кое-кого из
почтенных шляхтичей,  что  живут  сейчас у  нас  и  в  жестокое это  время
поддерживают нас своим советом. Так, с твоего позволения...
     — Я охотно все перескажу им.
     Ксендз Кордецкий вышел и  через пятнадцать минут вернулся с  четырьмя
старейшими отцами.
     Вслед  за  ними  вошел  Ружиц-Замойский,  серадзский мечник,  человек
суровый;  Окельницкий, велюньский хорунжий; Петр Чарнецкий, молодой рыцарь
с грозным,  воинственным лицом,  рослый и крепкий как дуб, и еще несколько
шляхтичей разных лет.  Ксендз Кордецкий представил им  Бабинича из  Жмуди,
затем   пересказал  привезенные  рыцарем   новости.   Удивлены  все   были
чрезвычайно и устремили на рыцаря испытующие,  недоверчивые взгляды, а так
как никто не хотел говорить первым, слово взял ксендз Кордецкий.
     — Я не подозреваю этого рыцаря в злонамеренности или во  лжи,  избави
бог,  —  сказал он,  — но вести,  которые он принес,  показались мне столь
неправдоподобными,  что я почел за благо обсудить их с вами.  Питая  самые
благие намерения,  рыцарь мог ошибиться, или ослышаться, или плохо понять,
да и кто-нибудь из еретиков мог умышленно ввести его  в  заблуждение.  Они
рады-радехоньки  исполнить сердца наши страхом,  вызвать смятение в святой
обители,  помешать службе божией,  и по злобе своей никто из них, наверно,
не откажется это сделать.
     — Сдается мне, очень это похоже на правду, — заметил отец Нешковский,
самый старший из всех присутствующих.
     — Надо  бы  сперва  узнать,  не  еретик ли  сам  пан?  —  сказал Петр
Чарнецкий.
     — Католик я, как и ты! — ответил Кмициц.
     — Взвесить  надо  сперва  все   обстоятельства  дела,   —   промолвил
Замойский.
     — Обстоятельства такие, — прервал его ксендз Кордецкий, — что, верно,
господь  бог  и  пресвятая  богородица  с  умыслом  ослепили  врага,  дабы
преступил он всякие границы в  своем беззаконии.  Иначе никогда не дерзнул
бы он поднять меч на сию святую обитель. Не собственными силами покорил он
Речь Посполитую, сыны ее помогли ему в том; но как ни низко пал наш народ,
как ни погряз он во грехах, есть, однако, предел и греху, коего не посмеет
он  преступить.  Государя своего он  оставил,  Речь Посполитую предал,  но
матерь божию,  заступницу свою и владычицу почитать не забыл. Глумится над
нами  враг,   вопрошая  с  презрением,  что  осталось  у  нас  от  прежних
добродетелей.  И  ответствую  я:  все  погибли,  но  одна  осталась,  вера
осталась, поклоненье пресвятой деве, и на сем основании созиждутся прочие.
И  провижу я,  что,  когда хоть одна шведская пуля пощербит сии  священные
стены, самые закоренелые отвернутся от шведов, из друзей станут недругами,
на них поднимут меч.  Но и шведы видят,  где таится их погибель,  и хорошо
сие разумеют.  А посему,  коль не наслал на них господь с умыслом слепоту,
как я говорил уже,  никогда не посмеют они напасть на Ясную Гору, ибо день
сей станет поворотным днем, когда им изменит счастье, мы же опомнимся.
     С  изумлением внимал  Кмициц словам ксендза Кордецкого,  которые были
как  бы  ответом на  те  речи,  что лаял Вжещович против польского народа.
Однако, придя в себя, он сказал ксендзу:
     — Преподобный отче,  как же  не  поверить,  что бог наслал слепоту