Вжещовичу место
напротив.
     — Что-то  ветер  завыл на  дворе,  —  сказал он,  —  и  дождь хлещет.
Пожалуй, придется отдохнуть подольше. А покуда поговорим перед ужином. Что
тут слышно у вас?  Слыхал я,  будто малопольские воеводства покорились его
королевскому величеству.
     — Да,  ваша милость.  Его  королевское величество ждет только,  чтобы
сдались остатки разбитого войска, после чего сразу же направится в Варшаву
и Пруссию.
     — Неужто они сдадутся?
     — Посланцы от  войска  уже  в  Кракове.  Да  им  ничего другого и  не
остается, нет у них выбора. Не перейдут к нам, так Хмельницкий истребит их
до последнего человека.
     Лисола склонил на грудь свою умную голову.
     — Страшное, неслыханное дело! — промолвил он.
     Разговор шел  на  немецком языке.  Кмициц понимал все  до  последнего
слова.
     — Ваша милость, — сказал Вжещович, — чему быть, то и сталось.
     — Оно,   может,   и  так,   нельзя,   однако  же,   не  сочувствовать
могущественной державе,  которая пала у  нас на глазах,  кто не швед,  тот
должен сожалеть об ее участи.
     — Я  не  швед,  но  коль скоро сами поляки не  сожалеют,  что же  мне
трогаться ее участью, — возразил Вжещович.
     Лисола пристально на него посмотрел.
     — Имя у вас и впрямь не шведское. Кто же вы?
     — Я чех.
     — Скажите  на  милость!  Стало  быть,  подданный цесаря.  Мы  с  вами
подвластны одному монарху.
     — Я  на службе у  всепресветлейшего шведского короля,  —  с  поклоном
возразил Вжещович.
     — Я о вашей службе ничего дурного сказать не хочу,  — ответил Лисола.
— Но эта служба сегодня есть,  а завтра нет ее,  а коль скоро вы подданный
нашего милостивого монарха,  то  где бы  вы  ни были,  кому бы ни служили,
никого другого вы не можете почитать прирожденным своим повелителем.
     — Не спорю.
     — Так  вот  я  должен вам прямо сказать,  что наш государь сострадает
прославленной Речи Посполитой, сожалеет об участи ее достославного монарха
и  не  может  благосклонно взирать на  своих  подданных,  кои  содействуют
окончательному падению дружественной нам державы.  Что сделали вам поляки,
что вы питаете к ним такую неприязнь?
     — Досточтимый господин посол,  я  бы много мог сказать вам,  но боюсь
злоупотребить вашим терпением.
     — Сдается мне,  вы не только отличный офицер,  но и умный человек,  а
мне  моя  должность велит  смотреть и  слушать  и  о  причинах спрашивать;
говорите же,  пусть  даже  пространно,  и  не  бойтесь  злоупотребить моим
терпением. Напротив, коль потом вы пожелаете поступить на службу к цесарю,
чего я  вам от души желаю,  и  кто-нибудь вздумает вменить вам в вину вашу
нынешнюю службу,  вы найдете во мне друга,  который заступится за вас и во
всем вас оправдает.
     — Тогда я  открою вам  все,  что  думаю.  Как  многие младшие сыновья
дворянских семейств,  я  принужден был  искать счастья за  пределами нашей
родины, вот и приехал сюда, где и народ моему родствен, и иноземцев охотно
берут на службу.
     — Вас плохо здесь приняли?
     — Мне  дали  управлять соляными копями.  Дорога к  благосостоянию,  к
людям,  к самому королю открылась передо мною.  Сейчас я служу шведам,  но
когда бы кто-нибудь почел меня неблагодарным,  я  бы решительно отверг это
обвинение.
     — По какой же причине?
     — А с какой стати требовать от меня больше,  нежели от самих поляков?
Где  сегодня  поляки?  Где,  как  не  в  шведском  стане,  сенаторы  этого
королевства,  князья,  магнаты,  шляхта,  рыцари? А ведь они первые должны
знать, что надлежит им делать, в чем спасение и в чем погибель их отчизны.
Я  иду  по  их  стопам,  так  кто  же  из  них  имеет  право  назвать меня
неблагодарным?  Почему я,  иноземец,  должен  хранить  верность  польскому
королю  и  Речи Посполитой,  когда они сами ее не хранят?  Почему должен я
пренебречь службой, которой они сами домогаются?
     Лисола  ничего  не  ответил.  Он  подпер  руками голову и  задумался.
Казалось,  он слушает вой ветра и шум осеннего дождя, что сек уже в окошки
корчмы.
     — Продолжайте,  —  сказал он  наконец.  —  Вы и  впрямь говорите вещи
необычайные.
     — Я ищу счастья там,  где могу найти,  —  продолжал Вжещович, — а про
то,  что этот народ погибает,  мне нет нужды думать больше его самого.  Да
если бы я даже и думал, не помогло бы это, ибо он должен погибнуть!
     — Это почему же?
     — Первым делом потому, что поляки сами этого хотят, а еще потому, что
они этого заслуживают. Ваша милость, есть ли на свете другая такая страна,
где бы царили такой беспорядок и смута? Что здесь за правительство? Король
не  правит,  ибо ему не  дают править.  Сеймы не правят,  ибо их раздирают
распри.  Нет войска,  ибо народ не хочет платить подати;  нет по