о своего человека, чужеземца он будет опасаться.
     — Тогда  предоставь это  дело  мне,  я,  может,  найду  кого-нибудь в
Пруссии.
     — Эх,  захватил бы  он его живьем да отдал мне в  руки!  Я  бы за все
зараз  отплатил.  Говорю тебе,  в  своей дерзости этот  человек переступил
всякие границы.  Я и услал его потому,  что он мною играл,  как хотел,  по
всяким пустякам, как кошка, на меня бросался, во всем навязывал свою волю.
Сто раз готов был сорваться у меня с губ приказ расстрелять его. Но не мог
я, не мог!
     — Скажи, он и впрямь сродни нам?
     — Кишкам он и впрямь сродни, а стало быть, и нам.
     — Сущий дьявол и очень опасный враг!
     — Он?  Да  ты бы мог приказать ему поехать в  Царьград и  столкнуть с
трона  султана  или  шведскому королю  бороду  оторвать  и  привезти ее  в
Кейданы! Что он тут вытворял во время войны!
     — По всему видно.  А мстить он нам поклялся до последнего вздоха.  По
счастью,  я дал ему хороший урок,  показал, что одолеть нас дело нелегкое.
Сознайся,  по-радзивилловски я расправился с ним.  Когда бы таким подвигом
мог похвастаться какой-нибудь французский кавалер,  он  бы  врал об этом с
утра до ночи,  разве что во сне молчал бы,  за обедом да за поцелуями.  Уж
они,  если сойдутся,  врут наперебой,  так что солнцу и  то  стыдно на них
глянуть!
     — Это верно,  что ты его поборол,  но лучше,  если бы ничего этого не
было.
     — Нет, уж лучше бы ты прислужников выбирал себе поосторожней, чтоб не
ломали они радзивилловских костей.
     — Эти письма! Эти письма!
     Братья на минуту умолкли; первым прервал молчание Богуслав:
     — Что это за девка?
     — Панна Биллевич, ловчанка.
     — Что ловчанка,  что шляхтянка из застянка —  одна цена.  Ты заметил,
что мне рифму подобрать все равно,  что другому плюнуть.  Да  я  не про то
спрашиваю, а хороша ли она собою?
     — Я  на девок не гляжу,  но только и польская королева не постыдилась
бы такой красоты.
     — Польская  королева?  Мария  Людвика?  Во  времена Сен-Марса(*) она,
может, и была хороша собой, но сейчас собаки воют при виде этой бабы. Коль
и твоя панна Биллевич такая красотка, прибереги ее для себя. Но коль она и
впрямь прелестна,  отдай мне ее,  я увезу ее в Тауроги,  и мы  там  вместе
обдумаем, как отомстить Кмицицу.
     Януш на минуту задумался.
     — Не дам я тебе ее, — сказал он наконец. — Ты силой ее приневолишь, а
тогда Кмициц предаст огласке письма.
     — Это  я-то  прибегну к  силе против вашей прелестницы?  Не  хвалясь,
скажу,  не с такими доводилось иметь дело,  и ни одной я не неволил.  Один
только раз во  Фландрии...  Глупая девка была,  золотых дел мастера дочка.
Пришла потом испанская пехота, им все дело и приписали.
     — Ты этой девки не знаешь. Она из хорошего дома, ходячая добродетель,
монашенка, можно сказать.
     — Знаем мы толк и в монашенках.
     — И к тому же ненавидит она нас,  ибо hic mulier*,  патриотка.  Она и
Кмицица сбила с пути.  Немного таких жен найдется у нас, мужской у нее ум,
она ярая приверженка Яна Казимира.
     _______________
          * Се жена (лат.).

     — Так мы умножим число его защитников!
     — Нельзя!  Кмициц предаст гласности письма.  Беречь я должен ее,  как
зеницу ока...  до поры до времени. Потом отдам ее тебе или твоим драгунам,
— мне все едино!
     — Даю тебе слово кавалера,  что не  стану брать ее  силой,  а  слово,
которое я  даю в приватном деле,  я всегда свято держу.  В политике —  это
дело другое. Стыдно было бы мне, когда б я сам не мог с нею сладить.
     — Не сладишь.
     — Ну,  в  крайнем случае даст она  мне  пощечину,  от  женщины это не
бесчестье.  Ты вот в  Подляшье уходишь,  что будешь с нею делать?  С собой
ведь не возьмешь и  здесь не оставишь,  сюда шведы придут,  а надо,  чтобы
comme otage* девка в наших руках оставалась.  Ну не лучше ли будет, если я
возьму ее в Тауроги, а к Кмицицу не разбойника пошлю, а гонца с письмом, в
котором напишу: отдай письма, отдам тебе девку.
     _______________
          * Как заложница (франц.).

     — Верно! — воскликнул князь Януш. — Это хорошее средство.
     — А  коль отдам ему  ее  не  совсем такую,  какую взял,  —  продолжал
Богуслав, — то и мести будет начало положено.
     — Но ты дал слово, что не станешь насильничать?
     — Дал и еще раз повторяю, стыдно было бы мне...
     — Тогда тебе придется взять с собой и ее дядю,  россиенского мечника,
он здесь у меня с нею.
     — Не желаю.  Шляхтич, наверно, по-вашему обыкновению, носит в сапогах
подстилки из соломы, а я этого не терплю.
     — Одна она не захочет ехать.
     — Это  мы  еще посмотрим.  Позови их  сегодня на  ужин,  чтобы я  мог
поглядеть и  решить,  стоит ли попробовать ее на зубок,  а  тем временем я
подумаю,  как покорить ее сердце.  Только не говори ты ей,  ради Христа, о
том, что сделал Кмициц, а то это возвысит его в ее глазах, и она останется
верна ему.  А за ужином, что бы я ни говорил, ни в чем мне не противоречь.
Увидишь, как стану я ее покорять, вспомнишь свои молодые годы.
     Князь Януш махнул рукой и  вышел,  а князь Богуслав подложил руки под
голову и стал придумывать средства, как покорить сердце девушки.


                                ГЛАВА VIII

     Кроме россиенского  мечника  с  Оленькой  на  ужин   позвали   высших
кейданских  офи