ть как вызов Карлу Густаву. В душе Радзивилл хотел этого и потому
с  таким  нетерпением ожидал прибытия хотя  бы  одной  шведской хоругви и,
негодуя на Понтуса, не раз говорил своим придворным:
     — Года два назад он бы за честь почел письмо от меня получить и детям
бы его завещал, а сегодня спесивится, как вельможа.
     Один  шляхтич,  известный во  всей округе острослов,  любивший резать
правду в глаза, позволил себе однажды на это заметить:
     — По пословице, ясновельможный князь, как постелешь, так и выспишься:
     Радзивилл разгневался и  приказал бросить шляхтича в темницу,  однако
на следующий день выпустил и золотую застежку подарил. Поговаривали, будто
у  шляхтича водились денежки,  и князь хотел взять у него взаймы.  Шляхтич
застежку принял, а денег князю не дал.
     Пришло наконец шведское подкрепление;  отряд тяжелых рейтар в составе
восьмисот сабель;  три  сотни пехоты и  сотню легкой конницы Понтус послал
прямо в Тыкоцинский замок, он хотел на всякий случай иметь там собственный
гарнизон.
     Войска  Хованского  пропустили эти  отряды,  не  оказав  им  никакого
сопротивления,  и  в  Тыкоцин шведы  тоже  прибыли благополучно,  так  как
конфедератские хоругви были в  ту  пору еще разбросаны по всему Подляшью и
только грабили радзивилловские поместья.
     Все думали,  что,  дождавшись вожделенного подкрепления, князь тотчас
двинется в  поход;  однако он  все  еще  медлил.  До  него  дошли  вести о
беспорядках в Подляшском воеводстве, об отсутствии единства у конфедератов
и распрях между Котовским, Липницким и Якубом Кмицицем.
     — Надо дать им  время,  —  говорил князь,  —  чтоб они  друг дружке в
волосы вцепились.  Сами перегрызутся, и сгинет их сила без войны, а мы тем
временем ударим на Хованского.
     И  вдруг стали приходить совсем иные вести:  полковники не  только не
передрались друг с другом,  но сосредоточили все свои силы под Белостоком.
Князь терялся в догадках,  что бы могла означать эта перемена. Наконец его
слуха  достигло имя  полководца Заглобы.  Дали  знать ему  и  о  том,  что
конфедераты построили укрепленный стан,  что  войско снабжено провиантом и
Заглоба раздобыл в Белостоке пушки,  что силы конфедератов растут и в ряды
их вливаются охотники из других воеводств.
     Такой  гнев  обуял  князя  Януша,  что  неустрашимый Ганхоф сутки  не
решался к нему приступиться.
     Наконец хоругвям  был дан приказ готовиться в поход.  В течение дня в
боевую готовность была приведена целая дивизия: один полк немецкой пехоты,
два  шотландской,  один  литовской;  артиллерию  вел  Корф,  Ганхоф принял
начальство над конницей.  Кроме драгун Харлампа  и  шведских  рейтар  была
легкая  хоругвь  Невяровского  и  тяжелая  княжеская  хоругвь,  в  которой
помощником ротмистра был Слизень.  Это были большие  силы,  состоявшие  из
одних  ветеранов.  Во  время  первых  войн  с Хмельницким князь примерно с
такими силами одержал победы,  которые покрыли его имя бессмертною славой;
с  такими  силами разбил он Полумесяц,  Небабу(*),  наголову разгромил под
Лоевом  многотысячное  войско  преславного  Кречовского(*),  вырезал  всех
жителей Мозыря  и  Турова,  штурмом  взял  Киев  и  так  прижал  в  степях
Хмельницкого, что тот вынужден был искать спасения в переговорах.
     Но,  видно, закатывалась звезда могучего воителя, и злые предчувствия
томили его  душу.  Он  пытался заглянуть в  будущее,  но  оно  было темно.
Двинется  он  в  Подляшье,  потопчет мятежников,  велит  шкуру  содрать  с
ненавистного Заглобы —  и что же?  Что дальше? Какая перемена произойдет в
его судьбе? Разве ударит он тогда на Хованского, отомстит за поражение под
Цибиховом и увенчает главу новыми лаврами?  Да,  говорил себе князь,  но и
сам сомневался в  этом,  ибо уже распространился слух о  том,  что полчища
московитов,  опасаясь  роста  шведского могущества,  собираются прекратить
войну и,  быть  может,  даже  заключат союз с  Яном Казимиром.  Сапега еще
учинял на московитов набеги,  еще громил их, где мог, но в то же время вел
уже с ними переговоры. Такие же намерения питал Госевский.
     В  случае ухода Хованского не  станет для Радзивилла последнего поля,
где бы он мог показать свою силу,  а если Ян Казимир сумеет заключить союз
с  московитами и  устремит на шведов своих нынешних врагов,  тогда счастье
может  склониться на  его  сторону  и  изменить  шведам,  а  тем  самым  и
Радзивиллу.
     Правда, из Коронной Польши доходили самые благоприятные вести. Успехи
шведов превзошли все  ожидания.  Воеводства покорялись одно за  другим;  в
Великой Польше шведы  хозяйничали,  как  у  себя  дома,  в  Варшаве правил
Радзеёвский;  Малая Польша не оказывала сопротивления,  с минуты на минуту
должен был пасть Краков;  король,  покинутый войсками и  шляхтой,  утратив
веру  в  свой народ,  бежал в  Силезию,  и  сам  Карл Густав удивлялся той
легкости,  с какой он сокрушил державу, которая доныне в войнах со шведами
всегда одерживала победы.
     Но  именн