ешься? — насупился незнакомец.
     — Да очень рвусь к тебе на службу.
     Но незнакомец оскорбился не на шутку.
     — Дурак тот,  кто научил тебя такому обхождению,  —  сказал он.  — Ты
смотри, с кем говоришь, да знай свое место.
     — Ты уж прости,  вельможный пан,  — весело промолвил Кмициц, — я ведь
не знаю, с кем имею честь говорить.
     Незнакомец подбоченился.
     — Я — пан Жендзян из Вонсоши, — сказал он надменно.
     Кмициц раскрыл было рот, чтобы назвать свое вымышленное имя, но тут в
корчму торопливо вошел Белоус.
     — Пан нач... — И оборвал речь под грозным взглядом Кмицица, смешался,
запнулся и наконец с усилием выдавил из себя: — Пан Бабинич, какие-то люди
едут.
     — Откуда?
     — Из Щучина.
     Кмициц смутился, однако тотчас овладел собой.
     — Будьте начеку, — приказал он. — Много ли их?
     — С десяток сабель.
     — Мушкетоны держать наготове. Ступай!
     После того как солдат вышел, Кмициц обратился к Жендзяну из Вонсоши:
     — Уж не шведы ли?
     — Да ведь ты к ним идешь,  —  ответил Жендзян,  с удивлением глядя на
молодого  шляхтича.   —   Стало  быть,  рано  или  поздно  должен  с  ними
встретиться.
     — Уж лучше со шведами,  нежели с  разбойниками,  которых везде полно.
Барышник должен быть при оружии и всегда начеку, потому лошади — это очень
лакомый кус.
     — Коли правда,  что в Щучине стоит Володыёвский, — заметил Жендзян, —
так это, наверно, его разъезд. Прежде чем стать на постой, полковник хочет
разведать,  безопасно ли  тут,  ведь  бок  о  бок  со  шведами спокойно не
усидишь.
     Услышав такие речи,  пан Анджей метнулся туда-сюда и  забился в самый
темный угол корчмы,  где на  конец стола падала густая тень от шатра печи.
Тем  временем со  двора долетел топот,  зафыркали кони,  и  через минуту в
корчму вошло со двора несколько человек солдат.
     Впереди  выступал  огромный  мужичище,   стуча  деревянной  ногой  по
половицам,  которые ходуном ходили  под  ним.  Кмициц бросил на  вошедшего
взгляд, и сердце заколотилось у него в груди.
     Это был Юзва Бутрым, по прозвищу Безногий.
     — А где хозяин? — спросил Юзва, остановившись посреди хаты.
     — Здесь я! — ответил корчмарь. — К твоим услугам, милостивый пан.
     — Корму лошадям!
     — Нет у меня корму, разве вот паны дадут.
     С этими словами корчмарь показал на Жендзяна и барышников.
     — Что за люди? — спросил Жендзян.
     — А сам ты кто?
     — Староста из Вонсоши.
     Собственные люди Жендзяна величали его так, как арендатора староства;
в особо важных случаях он и сам называл себя старостой.
     Видя,  с  какой высокой особой он  имеет дело,  Юзва Бутрым смешался,
снял шапку и сказал примирительно:
     — Здорово, вельможный пан! В потемках и не узнаешь, с кем говоришь.
     — Что за люди? — подбоченясь, повторил Жендзян.
     — Лауданцы мы,  наша хоругвь была прежде пана Биллевича, а нынче пана
Володыёвского.
     — Боже мой! Так пан Володыёвский в Щучине?
     — Собственной персоной и  с  прочими полковниками,  которые пришли из
Жмуди.
     — Слава  богу!  Слава богу!  —  обрадовался староста.  —  А  какие же
полковники с паном Володыёвским?
     — Был пан Мирский,  — ответил Бутрым, — да его по дороге удар хватил,
остались пан Оскерко, пан Ковальский, два пана Скшетуских...
     — Скшетуских? — воскликнул Жендзян. — Не из Бурца ли один из них?
     — Откуда он,  я про то не знаю,  — ответил Бутрым, — знаю только, что
герой Збаража.
     — Боже! Да это мой пан!
     Тут  Жендзян спохватился,  что  такой возглас странно звучит в  устах
старосты, и прибавил:
     — Я хотел сказать, мой пан кум.
     Староста не солгал,  он и  в  самом деле был вторым восприемником при
крещении старшего сына Скшетуского, Яремки.
     Тем  временем  у  Кмицица,  сидевшего в  темном  углу  корчмы,  мысли
вереницей неслись в  уме.  В  первую минуту душа его  возмутилась при виде
грозного сермяжника и рука невольно схватилась за саблю.  Кмициц знал, что
Юзва был  главным виновником убийства его  товарищей и  самым заклятым его
врагом.  Прежний пан  Кмициц тотчас бы  приказал схватить его и  разметать
лошадьми,  но  теперешний пан Бабинич превозмог себя.  Мало того,  тревога
овладела им при мысли о том, какие опасности могут грозить ему и всему его
предприятию,  если  только  шляхта  сейчас узнает его.  Он  решил  поэтому
остаться неузнанным и  все больше отодвигался в  тень;  наконец,  опершись
локтями на стол, положил голову на руки и притворился спящим.
     Однако он успел шепнуть сидевшему рядом Сороке:
     — Ступай на конюшню, лошадей держать наготове. В ночь едем!
     Сорока поднялся и вышел вон.
     Кмициц по-прежнему притворялся спящим.  Воспоминания роем поднялись в
его уме.  Эти люди напомнили ему Лауду,  Водокты и  те  короткие дни,  что
миновали,  как сон. Когда Юзва сказал, что он из старой хоругви Биллевича,
при одном этом имени сердце затрепетало в груди пана Анджея. И вспомнилось
ему,  что такой же был вечер и  так же пылал огонь в  очаге,  когда он как
снег на голову свалился в  Водокты и в первый раз увидел в людской Оленьку
среди прях.
     Сквозь сомкнутые веки он видел теперь,  как наяву, светлый и тихий ее
образ,  вспомнил все,  что  произошло,  вспомнил,  как хотела