| |
самому делать.
Он порвал с изменниками, сжег свои корабли, хотел теперь служить
отчизне, принести на алтарь ее силы, здоровье, жизнь, но как это сделать?
Что предпринять? К чему приложить руку?
И снова ему подумалось:
«Пойти к конфедератам...»
Но что, если они не примут его, если объявят изменником и срубят
голову с плеч или, что еще горше, прогонят с позором?
— Уж лучше пусть голову срубят! — воскликнул пан Анджей, сгорая от
стыда и собственного унижения. — Сдается, легче спасать Оленьку, легче
спасать конфедератов, нежели свое собственное доброе имя.
Вот когда можно было впасть в отчаяние.
Но снова закипела юношеская его душа.
— Да разве не могу я учинять набеги на шведов, как учинял на
Хованского? — сказал он себе. — Соберу ватагу, буду нападать на них, жечь,
рубить. Мне это не впервой! Никто не дал им отпора, а я дам, покуда не
придет такая минута, что вся Речь Посполитая будет вопрошать, как
вопрошала когда-то Литва: кто этот молодец, что сам один смело идет в
логово льва? Тогда сниму я шапку и скажу: «Поглядите, вот он я, Кмициц!»
И такая жгучая жажда ратных трудов охватила его, что он хотел
выбежать из хаты, приказать Кемличам с их челядью и своим людям садиться
по коням и трогаться в путь.
Но не успел он дойти до двери, как почувствовал, будто кто в грудь
его толкнул и отбросил назад от порога. Он остановился посреди хаты и
смотрел в изумлении.
— Как? Ужели этим не искуплю я своей вины?
И он снова стал говорить со своею совестью.
«В чем же тут искупление? — вопрошала совесть. — Нет, иное тут что-то
надобно!» — «Что же?» — вопрошал Кмициц. «Чем же еще можешь ты искупить
вину, если не тяжкою, беззаветною службой, честною и чистою, как слеза?
Разве это служба — собрать ватагу бездельников и вихрем носиться с нею по
полям и лесам? Разве не потому тебе этого хочется, что пахнет тебе драка,
как собаке жареное мясо? Ведь не служба это, а забава, не война, а
масленичное гулянье, не защита отчизны, а разбой! Ты ходил так на
Хованского и чего же добился? Разбойнички, что рыскают по лесам, тоже
готовы нападать на шведские отряды, а откуда тебе взять иных людей? Ты не
будешь давать покоя шведам, но и обывателям не дашь покоя, навлечешь на
них месть врага, и чего же достигнешь? Не вину искупить хочешь ты, глупец,
а уйти от трудов!»
Так говорила Кмицицу совесть, и Кмициц видел, что она права, и зло
его брало, и обидно было ему, что собственная совесть такую горькую
говорит ему правду.
— Что же мне делать? — сказал он наконец. — Кто даст мне совет, кто
поможет?
И вдруг ноги сами под ним подогнулись, он упал у топчана на колени и
стал громко молиться богу, от всей души просить его, от всего сердца.
— Господи Иисусе Христе, — говорил он, — сжалься надо мною, как
сжалился ты на кресте над разбойником. Жажду я очиститься от грехов моих,
начать новую жизнь и честно служить отчизне, но не знаю я, глупец, как это
сделать. И изменникам этим служил я, господи, не столько по злобе, сколько
по глупости; просвети же меня и наставь, ниспошли мне утешение в скорби
моей и спаси в милосердии своем, ибо погибаю я... — Голос задрожал у пана
Анджея, он стал бить себя в широкую грудь, так что гул пошел по хате, и
все повторял: — Буди милостив ко мне, грешному! Буди милостив ко мне,
грешному. Буди милостив ко мне, грешному! — Затем сложил молитвенно руки
и, воздев их, продолжал: — А ты, пресвятая владычица, еретиками поруганная
в отчизне моей, заступись за меня перед сыном своим, спаси меня, не оставь
в печали и скорби моей, и буду я служить тебе и отплачу за поношение твое,
дабы в смертный час хранила ты несчастную душу мою!
Когда молился так Кмициц, слезы, как горошины, покатились у него из
глаз; наконец склонил он голову на постель и застыл в молчании, как бы
ожидая, что же даст жаркая его молитва. Тишина воцарилась в хате, только
сильный шум ближних сосен долетал со двора. Но вот скрипнули щепки под
тяжелыми шагами за окном и послышались два голоса.
— Как ты
|
|
