Радзивиллов, изменник в глазах Оленьки, изменник
в глазах конфедератов,  изменник в глазах короля!  Погубил я славу, честь,
себя, Оленьку!»
     Рана на  лице его горела;  но душу сжигал стократ сильный жар.  Ибо в
довершение всего уязвлено было и рыцарское его самолюбие.  Ведь он позорно
был  побит  Богуславом.  Безделицей было  поражение,  которое нанес ему  в
Любиче  Володыёвский.  Там  его  победил  вооруженный рыцарь,  которого он
вызвал на поединок, а тут безоружный пленник, которого он держал в руках.
     С  каждой минутой убеждался он,  что пришла для него страшная година,
година позора.  И  чем пристальней он  вникал во  все обстоятельства,  тем
яснее видел весь ужас своего положения, открывал все новые темные стороны,
что сулили стыд и бесчестье,  погибель для него самого и для Оленьки, урон
для отчизны. В конце концов страх его обнял.
     «Ужели это я все сотворил?» —  вопрошал он себя в изумлении. И волосы
у него зашевелились.
     — Мыслимо ли это!  Наверно, меня все еще трясет febris!* — воскликнул
он. — Матерь божия, мыслимо ли это!
     _______________
          * Лихорадка (лат.).

     «Слепой и глупый своевольник!  —  сказала ему совесть.  — Ну что было
тебе стать на сторону короля, что было тебе внять просьбам Оленьки!»
     И  порыв сожаления как буря поднялся в его душе.  Эх,  если бы мог он
сказать себе: шведы против отчизны, я на них, Радзивилл против короля, я —
на него!  Вот когда радостно и  светло было бы у  него на душе!  Вот когда
набрал бы он ватагу забияк с  бору да с сосенки,  и рыскал бы с ними,  как
цыган на ярмарке,  и  учинял бы набеги на шведов,  и топтал бы их с чистым
сердцем,  с  чистой совестью,  а  потом в  сиянии славы предстал бы  перед
Оленькой и сказал ей:
     — Не отщепенец я уже,  но defensor patriae,  люби же меня, как я тебя
люблю!
     А что теперь?
     Но  гордая его  душа,  привыкшая все  себе прощать,  не  хотела вдруг
признать свою вину:  нет,  это Радзивиллы его совратили, Радзивиллы довели
до погибели,  покрыли позором,  связали по рукам и  ногам,  лишили чести и
любви.
     Скрежеща зубами,  он простер руки туда, где гетман Януш терзал Жмудь,
как волк свою жертву, и крикнул сдавленным от ярости голосом:
     — Мести!  Мести!  — И вдруг в отчаянии упал посреди хаты на колени  и
воскликнул:  — Клянусь тебе,  Иисусе, теснить и крушить изменников, зорить
по праву огнем и мечем,  покуда дышит грудь моя и  бьется  сердце!  Помоги
мне, царь назарейский, аминь!
     Но внутренний голос сказал ему в эту минуту:  «Отчизне служи,  мстить
будешь потом!»
     Глаза пана  Анджея горели,  губы запеклись,  он  весь дрожал,  как  в
лихорадке,  размахивал руками и, громко говоря сам с собою, ходил, вернее,
метался по  хате,  задевая ногами за  топчаны,  пока  наконец не  упал  на
колени.
     — Просвети же и наставь меня, Иисусе, дабы не обезумел я!
     Внезапно до  слуха  его  долетел звук  выстрела,  который лесное эхо,
отбрасывая от сосны к сосне, принесло, будто гром, к самой хате.
     Кмициц вскочил и, схватив саблю, выбежал на крыльцо.
     — Что там? — спросил он у солдата, стоявшего на пороге.
     — Стреляют, пан полковник!
     — Где Сорока?
     — Поехал искать письма.
     — В какой стороне стреляют?
     Солдат показал на густые заросли в восточной части леса.
     — Там!
     В эту минуту послышался топот; но лошадей еще не было видно.
     — Берегись! — крикнул Кмициц.
     Но  из зарослей показался Сорока,  он мчался во весь опор,  а  за ним
несся другой солдат.
     Оба они подскакали к хате,  спешились и с седел,  как с насыпи окопа,
направили мушкеты на заросли.
     — Что там? — спросил Кмициц.
     — Идут! — ответил Сорока.


                                 ГЛАВА II

     Наступила тишина, но вскоре в соседних кустах что-то затрещало, будто
шло  стадо вепрей;  по  мере приближения треск понемногу смолкал.  Наконец
снова наступила тишина.
     — Сколько их там? — спросил Кмициц.
     — Человек шесть,  а может, и все восемь, не мог я толком сосчитать, —
ответил Сорока.
     — Наше счастье! Против нас им не устоять!
     — Не устоять,  пан полковник, надо бы только живьем которого взять да
попытать огнем, чтоб дорогу показал.
     — Будет еще время. Берегись!
     Не  успел  Кмициц  сказать:  «Берегись!»  —  как  струйка белого дыма
расцвела  в  зарослях  и  словно  птицы  зашумели  неподалеку в  траве,  в
каких-нибудь трех десятках шагов от хаты.
     — Подковными гвоздями из дробовика стреляют!  — сказал Кмициц. — Коли
нет  у  них  мушкетов,  ничего они нам не  сделают,  из  дробовика сюда не
достать.
     Держа одной рукой опертый о седло мушкет,  Сорока сложил у губ другую
руку и крикнул:
     — А ну покажись который из кустов, мигом уложу!
     На минуту наступила тишина, затем из зарослей раздался грозный голос:
     — Вы кто такие?
     — Да уж получше тех, кто промышляют на большой дороге.