росились тянуть  журавль,  а  Сорока  опустился на  колени
перед лежавшим неподвижно паном Анджеем.  Лицо  пана  Анджея было  покрыто
пороховой копотью  и  залеплено кровью,  глаза  закрыты,  левая  бровь,  и
ресница,  и  левый  ус  опалены.  Вахмистр сперва стал  тихонько ощупывать
пальцами череп. Он ощупывал долго и осторожно, после чего пробормотал:
     — Голова цела!
     Но пан Анджей не подавал признаков жизни,  и кровь заливала ему лицо.
Тем временем помощники кузнеца принесли ведро воды и тряпки для обмывания.
Сорока так же медленно и сосредоточенно стал обмывать Кмицицу лицо.
     Наконец из-под крови и копоти показалась рана. Пуля глубоко распорола
Кмицицу левую щеку и совсем срезала мочку уха.  Сорока стал ощупывать,  не
разбита ли скуловая кость.
     Через минуту он убедился, что кость цела, и вздохнул с облегчением. А
тут и  Кмициц от холодной воды и  боли стал подавать признаки жизни.  Лицо
его задрожало, грудь стала вздыматься.
     — Жив! Ничего с ним не будет! — радостно воскликнул Сорока.
     И слеза покатилась по разбойничьему лицу вахмистра.
     Тем временем на повороте дороги показался Белоус —  один из тех троих
солдат, которые погнались за князем.
     — Ну что? — спросил Сорока.
     Солдат махнул рукой.
     — Ничего!
     — А те скоро воротятся?
     — Те не воротятся.
     Дрожащими руками вахмистр положил голову Кмицица на  порог  кузницы и
вскочил.
     — Как так?
     — Пан вахмистр,  он колдун!  Первым догнал его Завратынский,  у  него
конь был получше,  да и колдун позволил ему догнать себя.  На наших глазах
вырвал он  у  него саблю и  проткнул его  острием.  Мы  ахнуть не  успели.
Витковский был поближе и подскакал,  чтобы помочь.  А колдун рубнул его на
глаза у меня... И тот упал, как молнией сраженный! И не охнул даже! А я уж
не стал ждать своего череду... Пан вахмистр, он еще может воротиться!
     — Нечего нам тут делать! — крикнул Сорока. — К коням!
     И  в  ту  же  минуту солдаты стали  вязать для  Кмицица носилки между
лошадьми.
     Двое солдат,  по  приказу Сороки,  опасавшегося возвращения страшного
рыцаря, стояли с мушкетами на дороге.
     Но князь Богуслав,  уверенный, что Кмициц мертв, спокойно возвращался
в Пильвишки.
     Уже в сумерки его встретил целый отряд рейтар,  посланный Петерсоном,
которого обеспокоило его долгое отсутствие.
     Увидев князя, офицер подскакал к нему.
     — Вельможный князь, мы не знали...
     — Пустое! — прервал его Богуслав. — Я выезжал коня с тем кавалером, у
которого купил  его.  —  И  через  минуту прибавил:  —  И  которому дорого
заплатил.


                               ЧАСТЬ ВТОРАЯ

                                 ГЛАВА I

     Верный Сорока вез своего полковника через дремучие леса, сам не зная,
куда ехать, что делать, в какую сторону направить свой путь.
     Кмициц был не только ранен,  но и оглушен выстрелом. Время от времени
Сорока смачивал тряпицу в  ведре,  висевшем у  седла,  и  обтирал раненому
лицо;   иногда  он  останавливался  у  лесного  ручья  или  озерца,  чтобы
зачерпнуть свежей воды;  но  ни  вода,  ни  привалы,  ни бег коня не могли
привести пана Анджея в  чувство,  он  лежал как мертвый,  так что солдаты,
которые ехали с ним,  люди менее сведущие, чем Сорока, забеспокоились, жив
ли полковник.
     — Жив, — отвечал им Сорока, — через три дня будет сидеть на коне, как
мы с вами.
     Через час Кмициц открыл глаза, и с губ его слетело одно только слово:
     — Пить!
     Сорока поднес к  его губам кружку с  чистой водой;  но от невыносимой
боли пан Анджей так и не разжал губ —  и не смог попить.  Он не впал уже в
забытье,  ни о чем,  однако,  не спрашивал, будто ничего не помнил; широко
раскрытыми мутными глазами глядел он  на  лесную чащу,  на клочки голубого
неба над головою,  смотревшие сквозь просветы между листвой,  и  на  своих
товарищей,  глядел,  словно пробудившись ото сна или протрезвясь от хмеля;
без  слов позволял он  Сороке перевязывать голову,  не  стонал,  когда тот
снимал повязки;  видно, холодная вода, которой вахмистр обмывал рану, была
ему приятна, потому что глаза его порой улыбались.
     А Сорока утешал его:
     — Завтра, пан полковник, горячка пройдет. Даст бог, живы будем.
     К  вечеру  горячка и  впрямь стала  проходить,  а  на  закате и  взор
прояснился.
     — Что это тут за шум? — спросил внезапно пан Анджей.
     — Где? Никакого тут шума нет, — ответил Сорока.
     Шумело,  видно,  только в голове у пана Анджея,  потому что вечер был
тих  и  ясен.  Косые  лучи  заходящего солнца  пронизывали густую заросль,
озаряя лесной сумрак и  золотя красные стволы сосен.  Не веял ветер,  лишь
кое-где с орешин, берез и грабов падали на землю листья, да пугливый зверь
с легким шорохом бежал от всадников в лесную чащу.
     Вечер был холодный;  но у пана Анджея, видно, снова началась горячка,
он несколько раз повторил:
     — Вельможный князь, враги мы не на жизнь, а на смерть!
     Уже совсем стемнело,  и Сорока стал подумывать о ночлеге; но всадники
вступили в  сырой бор,  под  копытами захлюпала грязь,  и  отряд продолжал
путь, чтобы выбраться на место повыше и посуше.
     Ехали час, другой, и все не могли миновать болото. Тем временем снова
посветлело,  взошла полная луна. Вдруг Сорока, ехавший впереди, соскочил с
седла и стал внимательно раз