достоинству искреннюю приязнь князя к Швеции,  что сам князь,  то
есть я,  очень об этом сокрушается. Станет спрашивать, правда ли, что меня
оставили все регулярные войска,  — скажи, что неправда, и в доказательство
сошлись на себя.  Называйся полковником,  ибо ты и есть полковник.  Скажи,
что  это  партизаны пана Госевского взбунтовали войско,  но  прибавь,  что
вражда у нас с ним смертельная.  Скажи,  что, когда бы граф Магнус прислал
мне немного пушек и конницы,  я бы давно раздавил конфедератов...  что все
так думают.  И  в оба гляди,  слушай,  что приближенные короля говорят,  и
доноси не мне,  а с оказией князю Богуславу в Пруссию. Можно и через людей
курфюрста, коли встретишь их. Ты, сдается, знаешь по-немецки?
     _______________
          * Лично (лат.).

     — Был  у  меня  друг,  курляндский дворянин  Зенд,  которого зарубили
лауданцы.  У него я и подучился немецкому языку.  В Лифляндии я тоже часто
бывал.
     — Это хорошо.
     — А где, ясновельможный князь, найду я шведского короля?
     — Там,  где он  будет.  Во  время войны он сегодня может быть тут,  а
завтра там.  Найдешь его под Краковом,  так оно и лучше, возьмешь письма к
тамошним высоким особам.
     — Стало быть, я и к другим особам поеду?
     — Да.  Ты  должен  пробиться  к маршалу Любомирскому(*),  — мне очень
важно,  чтобы он поддержал наши замыслы.  Сильный он человек,  и  в  Малой
Польше  многое  от  него  зависит.  Когда  бы он искренне пожелал стать на
сторону шведов,  Яну Казимиру нечего было бы делать в Речи Посполитой.  От
короля  шведского  не  таи,  что ты от него поедешь к Любомирскому,  чтобы
переманить его на сторону шведов.  Прямо об этом не говори,  а  так  урони
будто  ненароком.  Это  очень расположит короля в мою пользу.  Дай-то бог,
чтобы пан  Любомирский  пожелал  присоединиться  к  нам.  Знаю,  он  будет
колебаться,  и  все же надеюсь,  что мои письма перевесят чашу весов,  ибо
есть причина,  которая понуждает его  искать  моей  приязни.  Я  тебе  все
расскажу,  чтобы ты знал,  как там держаться. Так вот давно уже пан маршал
обхаживает меня,  как медведя, и старается вызнать издалека, не отдам ли я
мою  единственную  дочь  за  его сына Гераклиуша.  Они еще дети,  но можно
сговорить их,  а это очень важно для пана маршала,  — больше,  нежели  для
меня,  —  ибо  другой  такой помещицы нет во всей Речи Посполитой,  и если
объединить два состояния,  получится богатство,  равного  которому  нет  в
мире.  Лакомый  кусочек!  Что  же  говорить,  если  пан маршал да вдобавок
занесется надеждой,  что сын его в приданое за моей дочерью может получить
и великокняжескую корону.  Вот ты и пробуди в нем эту надежду, он, как бог
свят,  соблазнится,  ибо о собственном доме помышляет более, нежели о Речи
Посполитой!..
     — Что же мне сказать ему?
     — То,  что я  не  смогу написать.  Но  надо сделать это весьма тонко.
Упаси тебя бог проговориться,  что ты  слыхал от меня,  будто это я  жажду
короны.  Слишком рано говорить об этом! Ты скажи, что вся шляхта в Жмуди и
в  Литве с сочувствием об этом толкует,  что сами шведы говорят об этом во
всеуслышание,  что ты  и  при королевской особе будто бы слыхал об этом...
Вызнай,  кто из придворных в милости у пана маршала, и скажи ему обиняком,
пусть,  дескать,  Любомирский перейдет на  сторону  шведов,  а  в  награду
потребует брака Гераклиуша и  моей дочери и стоит пусть на том,  чтобы мне
быть  великим  князем,   тогда,  мол,  Гераклиуш  получит  со  временем  в
наследство великое княжество.  Мало того,  дай понять,  что коли Гераклиуш
возложит на свою голову литовскую корону, со временем он может быть избран
и на польский трон, и тогда два рода будут владеть двумя коронами. Коль не
ухватятся они  обеими  руками  за  эту  мысль,  —  стало  быть,  они  люди
маленькие.  Кто не  метит высоко и  страшится великих замыслов,  тот пусть
довольствуется жалким  жезлом  или  булавою,  убогим каштелянством,  пусть
служит и гнет хребет,  через слуг добивается милости, лучшего он не стоит!
Мне от бога дано иное предназначенье, и я смею захватить под руку все, что
только в человеческой силе,  и дойти до предела, самим богом поставленного
людскому владычеству!
     Тут  князь  и  впрямь вытянул руки,  словно желая  схватить невидимую
корону,  и  запылал весь,  как факел,  но от волнения дыхание у него снова
пресеклось. Успокоившись через минуту, он сказал прерывистым голосом:
     — Вот  так  душа  стремится ввысь...  к  солнцу,  а  болезнь снова...
твердит свое memento*.  Будь что  будет!  Пусть уж  лучше смерть настигнет
меня не в королевских сенях, а на троне...
     _______________
          * M e m e n t o — помни (лат.). Memento mori — помни о смерти.

     — Не кликнуть ли лекаря? — спросил Кмициц.
     Радзивилл замахал рукою.
     — Не надо!..  Не надо!..  Мне уже лучше...  Вот все, что я хотел тебе
сказать...  Ну,  в  оба гляди и  слушай.  И  за Потоцкими смотри,  что они
предпримут.  Они друг друга держатся, верны Вазам... и сильны... Неведомо,
на чью сторону склонятся и Конецпольские и Собеские. Смотри и учись!.. Вот
и удушье прошло. Понял все expedite?*
     ___________