м днем жизни для многих христиан, 
которые схватятся сегодня на этом поле.
     И он указал рукой на широкую пустынную равнину, посредине которой, на 
полпути к Танненбергу, виднелась лишь купа вековых дубов.
     Тем временем королю подвели коня, а в отдалении показались шестьдесят 
копейщиков, которых Зындрам из Машковиц прислал для личной охраны его 
величества.
     Королевской стражей предводительствовал Александр <Сын Земовита Александр 
(1400 - 1444) - был впоследствии ректором Краковской академии, епископом и 
кардиналом.>, младший сын плоцкого князя, брат того самого Земовита, который 
обладал особым даром полководца и заседал в военном совете. Следующее за ним 
место занимал в охране литовский племянник государя, Зигмунт Корибут <Зигмунт 
Корибут, племянник Ягелло, сыграл впоследствии заметную роль в истории Чехии. 
Гуситы предлагали чешскую корону сперва польскому королю, затем Витовту, 
который и послал в 1422 г. Зигмунта в Прагу как наместника. Зигмунт примкнул к 
гуситскому движению, деятельно участвовал в войнах. Под конец жизни он принял 
участие в выступлении Свидригайла против Польши, в одной из битв попал в плен и 
умер от ран в 1435 г.>, юноша беспокойный, но подававший большие надежды, 
которому пророчили великую будущность. Из рыцарей наиболее прославленными были: 
Ясько Монжик из Домбровы, сущий великан, очень схожий статью с Пашком из 
Бискупиц, а в силе мало чем уступавший самому Завише Чарному; чешский барон 
Жулава, щуплый, худощавый, но на диво искусный воитель, прославившийся своими 
поединками при чешском и венгерском дворах, где он положил десятка два 
австрийских рыцарей; и другой чех, Сокол, лучник над лучниками; Бениаш Веруш из 
Великой Польши;
     Петр Миланский; литовский боярин Сенко из Погоста, отец которого, Петр, 
предводительствовал одной из смоленских хоругвей; родич короля, князь Федушко; 
князь Ямонт и, наконец, польские рыцари, "избранные из тысяч", которые 
поклялись до последней капли крови защищать короля и охранять его в битве от 
опасности. Непосредственно при особе короля находились: ксендз подканцлер 
Миколай и писец - Збышко из Олесницы, ученый юноша, искусный в чтении и письме, 
и вместе с тем сильный, как вепрь. Оружие государя охраняли три оруженосца: 
Чайка из Нового Двора, Миколай из Моравицы и Данилко Русин, который держал лук 
короля и колчан. В свите состояло также десятка два придворных, которые на 
быстрых скакунах должны были доставлять войску приказы.
     Оруженосцы облачили короля в пышные блестящие доспехи, а затем подвели ему 
гнедого коня, тоже "избранного из тысяч", который в знак доброго 
предзнаменования фыркал из-под стального налобника и, оглашая воздух ржанием, 
приседал, будто птица, готовая взмыть кверху. Почувствовав под собой коня, а в 
руке копье, король мгновенно преобразился. Выражение грусти пропало на его лице,
 маленькие черные глаза сверкнули огнем, на щеках заиграл румянец; но это 
длилось лишь один краткий миг - когда ксендз подканцлер стал осенять его 
крестом, король снова стал мрачен и смиренно склонил голову в серебристом шлеме.


***

     Тем временем немецкое войско, медленно спускаясь с холмов, миновало 
Грюнвальд, миновало Танненберг и в полном боевом порядке остановилось посредине 
поля. Снизу из польского лагеря были прекрасно видны грозные ряды рослых, 
закованных в броню коней и рыцарей. Когда ветер не так сильно развевал хоругви, 
зоркий глаз мог даже явственно различить знаки, которыми были расшиты доспехи: 
кресты, орлы, грифы, мечи, шлемы, агнцы, головы зубров и медведей.
     Старый Мацько и Збышко, которые воевали уже с крестоносцами и знали их 
войско и гербы, показывали своим серадзянам две хоругви магистра, в которых 
служили цвет и гордость рыцарства, главную хоругвь ордена, которой 
предводительствовал Фридрих фон Валленрод, могучую хоругвь Георгия Победоносца, 
под знаменем с красным крестом на белом поле, и множество других хоругвей 
крестоносцев. Мацько и Збышко не знали только знамен разных иноземных гостей, 
тысячи которых стекались сюда со всех концов света: из Австрии, Баварии, Швабии 
и Швейцарии, из Бургундии с ее прославленным рыцарством, из богатой Фландрии, 
из солнечной Франции, о рыцарях которой Мацько в свое время рассказывал, что, 
даже поверженные в прах, они говорят дерзкие слова, из заморской Англии - 
родины метких лучников, и даже из далекой Испании, где в непрерывных сражениях 
с сарацинами расцвели, как нигде, мужество и рыцарская доблесть.
     При мысли о том, что через минуту им придется схватиться с немцами и всем 
этим блестящим рыцарством, кровь закипела в жилах непреклонных шляхтичей из 
Серадза, Конецполя, Кшесни, Богданца, Рогова и Бжозовой и из прочих польских 
земель. У стариков лица стали суровы и сосредоточенны, они знали, какой тяжкий 
и суровый ждет их бранный труд. Зато у молодых сердца забились, как бьются, 
скуля, на своре собаки, завидев издали дикого зверя.
     Одни крепче сжимали копья, рукояти мечей и секир и осаживали коней, словно 
готовясь к прыжку; другие пылали; иные дышали тяжело, словно им стал вдруг 
тесен панцирь. Однако искушенные опытом воители успокаивали их. "Не минует сия 
чаша и вас, - говорили они, - хватит на всех, дай только бог, чтобы не стала 
она чашей смертной".
     Озирая с холмов лесистую низменность, крестоносцы видели на опушке леса 
лишь десятка два польских хоругвей и не знали, все ли это королевское войско. 
Правда, слева, у озера, тоже виднелись серы