подчинить воле орт Хозрев-пашу.
     Суд  янычар справедливо обсудит обвинение в  измене.  Пусть  предстанут
перед ним  трехбунчужный Моурав-паша и  все его соратники гурджи-"барсы".  И
верховный везир также предстанет.  Нет суда справедливее,  чем суд аллаха, и
суд янычар - отражение на земле суда божьего.
     Берегитесь,  кто  пренебрегает  волей  орт!  Если  вы,  муллы  и  паши,
приверженцы  Хозрев-паши,  подговорите  своих  янычар  к  неповиновению суду
войска и они взбунтуются, увлекая за собой темных токатцев, то большое число
орт перевернет котлы,  низложит сердар-и-экрема и под своей охраной отправит
всех оклеветанных в Стамбул на суд султана.
     И тогда пусть дрожит тот, кто предпочел ложь истине! Бисмиллах! Клевете
не  место там,  где расцветают цветы доблести.  Три бунчука гурджи -  хвосты
лошадей полумесяца!
     Янычары, сипахи и топчу вызволят правду из подземного царства шайтана.
     Пусть все во имя справедливости происходит открыто.
     Нет аллаха кроме аллаха, и Мухаммед пророк его!
     Так  уж  устроен "этот  изменчивый мир":  тут  он  бесстрастно выявляет
злодейство, там торжество.

     Пирует в стольном Тбилиси Хосро-мирза -  царь Ростом.  Он одобряет звон
позолоченных чар, столь не похожий на звон цепей.

     Новое  утро  разбужено немилосердным ревом бори  и  громом даулов.  Оно
удивленно  приподнимает над  Токатом  щит-солнце,  оно  нацеливает  его  еще
холодные копья на площадь большой мечети, где надрывается глашатай, призывая
столпившихся вокруг  него  токатцев не  позднее чем  завтра  собраться здесь
после второго намаза и выслушать огненные слова благородного Ваххаб-паши.
     "Во имя аллаха, кто из жителей не беспомощен, - на площадь!
     Во  имя аллаха,  кто укроется от  призывов Ваххаб-паши,  не будет более
уважаем!
     Во имя аллаха, янычары, сипахи и топчу - тоже на площадь!
     Дети мужества и доброты - все на зов справедливости!"
     Глухой  гул  прокатывается по  площади.  Он  подобен  тому  подземному,
который трясет землю, валит города, горы рушит на реки, образуя озера.
     От этого гула дрожат окна в  дворцовом доме вали.  Хозрев-паша зеленеет
от страха,  но ярость пересиливает и  он предает тысяче изощренных проклятий
Ваххаб-пашу: "Ай-я, шайтан, ты один затеял спасти Непобедимого, но забыл про
два огорчения: секиру палача и поцелуй смерти. Яваш! Посмотрим, кто сильнее:
озлобленный  безбунчужный Абу-Селим  или  закованный  в  цепи  трехбунчужный
"барс"!  Есть одно оружие - память, оно оттачивает два: ятаган мести и копье
возмездия. Эйваллах!"
     Абу-Селим  никода не  забывал,  что  в  войне  с  Ираном благодаря его,
эфенди,   доверчивости  в   игре  с  Моурав-ханом  Турция  потеряла  Ереван,
Эчмиадзин,  Баязет,  Маку,  Назак, Кызыл-килис, Кагызман и обширные земли от
реки Занга до Карс-Чайя.
     А  разве  в  последний год  Абу-Селим не  скрежетал зубами,  встречая в
Стамбуле грузин?  Но он был вынужден молчать,  ибо Мурад IV не преминул бы и
ста таким эфенди перерезать горло за каплю крови своего любимца.
     "Теперь срок,  -  решил верховный везир,  - спустить с цепи Абу-Селима,
дабы  еще  крепче  посадить  на  цепь  Моурав-пашу".   -   И  глаза  Хозрева
самодовольно сузились. Его разбирал мелкий хохоток.
     Он  надел  под  кафтан  тонкий  дамасский панцирь  с  золотыми  буквами
изречения:  "Ты,  аллах наш.  Порази начальника наших притеснителей!", допив
чашечку кофе, облизнул языком губы и послал чухадара за Абу-Селимом.
     Едва эфенди вошел в зал ковров и раздумий, Хозрев вкрадчиво заговорил:
     - Пробуди,  эфенди Абу-Селим,  свою память.  Не  ты ли убегал,  подобно
одному зайцу,  от двух и еще двух ловушек,  расставленных тебе Моурав-ханом?
Не забыл ли,  как,  изодранный,  ползал в камышах Аракса, занозя пять и пять
пальцев и еще один?
     Хозрев захихикал.  Абу-Селим побагровел, метнув взгляд, будто нож. Нет,
ничего не забыл эфенди.  Он постоянно ощущал свой позор,  как ядро на шее. И
звезда  его  померкла,  ибо  султан хотя  из-за  знатности и  не  предал его
палачам, но отстранил от всех военных дел империи.
     Чухадар накрепко закрыл окна,  преграждая доступ шумам  взбудораженного
города,  опустил ковры на  двери,  -  по ту сторону их стояли в  белоснежных
бурнусах арабы с саблями наголо.
     Везир и эфенди опустились на подушки, поджав под себя ноги; они ласково
смотрели друг на друга.
     Говорили всего два базарных часа...
     Потом эфенди, сияя, покинул дворцовый дом вали и вновь вскочил на коня,
нервно  танцующего под  чепраком,  украшенным золотыми  кистями  на  длинных
шнурах.
     "Видит шайтан,  -  злорадствовал Абу-Селим,  -  я выведаю, зачем Ваххаб
сзывает правоверных на площадь волнения дураков и сдержанности умных".
     Щит  солнца  достиг зенита,  но  холодный ветер,  долетавший с  дальних
вершин,  уносил тепло.  Токатцы накидывали на плечи войлочные плащи, кстати,
они оберегали от сабельных ударов.
     Ваххаб-паша только что вернулся из  орт,  расположенных около восточных
ворот.  Его  тайные  действия  принесли  желанные  плоды  -  брожение янычар
усилилось.  Орты  Джебеджы,  двадцать вторая и  тридцать третья,  оставались
верными боевому Келиль-паше.  Иззет-бей заверил Ваххаба,  что латники придут
по  первому сигналу.  Еще  надежнее были орты Силяхтара -  сорок четвертая и
сорок седьмая.  Янычар еле сдерживали,  каждый из  них вызывался покончить с
Хозрев-пашой.  Но неожиданно в  стане верховного везира оказались бомбардиры
орт  Хумбараджы.   Капудан  Неджиб,   восторженный  поклонник  Непобедимого,
переметнулся к врагам. Он боялся гнева аллаха.
     Минареты,  как каменные персты, указывали на небо.