н и валился на ковер,
словно сам умирал.  Караджугай-хан почти не спал,  ибо боялся,  что страшный
дневной сон будет продолжаться и  ночью.  Трепет даже перед умершим Аббасом,
душа которого так  угрожающе воплотилась в  его глазах,  вынудил ханов слепо
выполнять его  последние повеления.  Так должно длиться сорок дней.  Лишь на
сорок первый всю  роскошь в  зале приема и  совета должны были сменить шесть
свернутых - в знак траура - знамен Ирана.
     - Бисмилляги  ррагамани  ррагим!  -  беспрестанно выкрикивал  Гюне-хан,
взирая на мертвого, который продолжал оставаться живым.
     И  народ  Ирана,   великой  империи  шах-ин-шаха,  не  нарушал  воплями
будничную жизнь.

     Странные слухи ползли,  ширились,  - что-то произошло. Где Иса-хан? Где
Эреб-хан?  Почему персидские полководцы не спешат подвести к  границам новые
тысячи?  Почему не замечают, что дожди в Месопотамии прекратились? Почему не
препятствуют передовым отрядам анатолийских орт разведывать местность вблизи
Диарбекира?  Как  непонятен этот 317  год XIV круга хроникона*.  Невероятное
происходит  в  Исфахане.  Шах  Аббас  решил  ждать  -  кого?  И  не  шах,  а
Караджугай-хан!  Нет!  Нет!  Иса-хан.  Но  почему,  почему не торопятся сами
завязать большую войну?!  Разве не проиграл уже тот, кто отстал? Шах Аббас -
олицетворение коварства! Что еще замыслил "лев Ирана"? Надо быть настороже!
     ______________
     * 1629 год.

     Посланные янычарским агой лазутчики уверяли: "Беспокойство в персидском
стане, но подойти нельзя, сильно охраняются подступы".
     Удивлялся и Саакадзе.  Сравнительно легкие победы, одержанные до начала
дождей  в  Анатолии,  Ираке  и  Сирии,  еще  не  имели  решающего  значения,
необходимо прорвать  линию  Диарбекир  -  Багдад,  необходимо столкновение с
храбрыми Иса и  Эребом.  Их войска оснащены мушкетным огнем и пушками.  Пока
они не опрокинуты,  шах Аббас неуязвим.  Но не похоже,  чтобы рвались ханы в
бой.  Почему же укрываются на рубеже,  ничего не значащем? Нет, не могут они
не   учитывать  саакадзевские  способы   ведения   войны.   Значит,   что-то
исключительно важное отвлекло их внимание от Багдада. Но что?..
     Уже кони, преодолев множество островков и песчаных мелей, перешли вброд
на  правый берег  Кызыл-Ирмака,  уже  оставлен позади город  Заза.  Саакадзе
спешит.  Необходимо как можно скорее встретиться с Келиль-пашою, начальником
орт  сипахов,  и  совместно решить,  как  действовать дальше  -  выждать или
наступать.
     И  как  всегда,  судьба потешается над решениями,  ею  не  одобренными.
Последняя стоянка на равнине реки Манисы,  вблизи возвышенности Думанлы-Даг.
Поодаль от  шатра Саакадзе расположилась орта сипахов.  Они в  котлах варили
баранину и пели. Матарс, Элизбар, Пануш и Гиви выехали вперед, дабы наметить
самый короткий путь в Токат.
     Обогнув сады, орошаемые источниками, всадники направили коней в заросли
вечнозеленого дуба.  Тропа затейливо изгибалась.  Дул горно-долинный бриз, и
над  головами "барсов" неугомонно шумела листва.  Вдруг Элизбар круто осадил
коня  и  прислушался.  Где-то  совсем рядом  в  зарослях послышалось конское
ржание и кто-то вполголоса выругался по-персидски.
     Разделившись,   "барсы"   рысью   двинулись   навстречу   неосторожному
путешественнику.
     - Яваш!  -  загремел Элизбар, выхватив клинок и прикладывая его к груди
незнакомца.
     Перед "барсами" на откормленном жеребце оказался пожилой турок, по виду
астролог. За ним на высоком иноходце дрожал слуга.
     Пануш,   пристально  вглядываясь,   рванулся  к  незнакомцу.  Миг  -  и
приклеенная борода очутилась в его руке.
     - Лазутчик!  - радостно крикнул Гиви, обнажая саблю. И тут же: - Юсуф?!
Откуда ты, дорогой? Кого лечишь здесь?
     Преодолевая дрожь,  шахский лекарь таращил на "барсов" глаза и радостно
всплеснул руками:
     - А-а-а-га, Ги-ги-ви!
     "Барсы" опешили:  перед ними,  как призрак невозможного, предстал хеким
Юсуф,  главный  лекарь  шаха  Аббаса,  друживший в  Константинополе с  зятем
четочника Халила.  Персиянин в  середине Анатолии!  Что  могло  сейчас  быть
удивительнее этого?
     Элизбар учтиво поклонился:
     - Да  светит над  тобой,  хеким  Юсуф,  солнце аллаха!  Большую радость
доставишь Непобедимому, если посетишь его шатер.
     - Пусть Мекка будет мне  свидетелем,  и  я  рад встретить Непобедимого,
хоть и спешу очень.
     - Видим.  Но  разве сейчас время для лекаря "льва Ирана" путешествовать
по Турции, да вдобавок лишь с одним слугою? Или шах-ин-шах перестал дорожить
тобою?
     Лекарь внимательно посмотрел на черную повязку Матарса,  она показалась
ему выцветшей,  и облегченно вздохнул: "Гурджи не причинят мне зло". Он и не
помышлял о бегстве, ибо слишком хорошо по Исфахану знал "барсов".
     Юсуф молча выровнял коня и,  сопровождаемый понурым слугой,  последовал
за "барсами".  Развлекая лекаря, Гиви с любопытством расспрашивал, как живет
он в Иране, богатеет ли по-прежнему на милостях шаха Аббаса, выстроил ли еще
дом, как хотел? Лекарь нехотя отвечал.
     Изумился и  Саакадзе:  "Неужели безобидный лекарь стал лазутчиком?" Но,
помня обычай, воздержался от вопросов и пригласил войти в шатер для отдыха и
еды.  Эрасти, поняв Моурави, увел слугу к себе и угостил так, что тот, забыв
все на свете, уснул.
     Вскоре хеким Юсуф  с  кубком в  руке  опустился по  одну сторону черной
бурки, Георгий Саакадзе - п