е с  трудом удалось уговорить Нестан,  ибо в своей любви ко мне
она даже ради встречи с Картли не хотела оставить одну меня в Иране. Хорошо,
вмешалась ханум Гулузар и произнесла такие слова:  "О прекрасная княгиня, не
умножай печали царственной ханум,  не  ты  ли  всегда говорила:  "Вернусь на
родину,  когда Зураб умрет".  А  разве для тебя он давно не умер?  Почему же
сопротивляешься?  Я  тоже жду от Зулейки и  ее сына всякого зла,  особенно с
того дня,  когда шах-ин-шах, да живет он вечно, каждый день призывает к себе
Сэма и ласкает его,  а моего сына ни разу не пожелал видеть. Но я, раба моей
царственной Лелу,  еще чаще буду простираться у  ее ног и на лету ловить все
ее  желания.  Не искушай аллаха,  княгиня,  уезжай!  Возможно ли предугадать
желания аллаха?  Не определил ли всесильный нашу встречу в  твоей прекрасной
стране?"  Сказав  так,  Гулузар распростерлась перед  княгиней и  поцеловала
землю между рук ее. И Нестан согласилась. Царевич Хосро, окажи мне внимание,
помоги княгине достигнуть пределов Картли.  Судьба ханум  Нестан убедительно
доказывает, как красота жизни бессильна перед уродством жизни.
     Хосро-мирза склонил голову перед Тинатин-Лелу.
     Часы  прощания.  Как  глубока их  печаль!  Сколько приглушенных стонов,
сколько  мимолетных слов,  сколько  неясных  восклицаний,  сколько нежности,
сколько сетований и  сколько надежд.  Не  пожалела Тинатин-Лелу лучших своих
нарядов,  тончайших изделий из золота и драгоценных камней.  Но все они лишь
слабое выражение сестриной любви, дружбы грузинки, всколыхнувшей Решт. Пусть
скорей покинет Нестан страну произвола и роз. Пусть следует с Хосро-мирзой в
будущее,  похожее на еще неоткрытую землю и  все же во сто крат лучшее,  чем
прошлое, сжатое позолоченной решеткой.
     И  вот  к  пышному поезду Хосро-мирзы присоединились кеджаве.  Навсегда
покидала  великолепный  и  жестокий  Исфахан  зеленоглазая  Нестан  из  рода
Орбелиани.

     Словно луч света скользнул по персидскому изразцу.
     Факелы проложили огненную борозду в  ночной Исфахан.  На  полном галопе
промчалась колонна всадников.
     Шах Аббас выехал в полной тайне. Куда? Никто не знал. Исфаханская знать
полагала,  что  через Керманшах в  Шахабад,  ведь там  разветвляется дорога,
уходя одним своим концом на север -  в Касре-Ширин, другим на юг - в Мехран.
Там на стыке двух направлений легче провести защиту Багдада и  прикрыть пути
во внутренний Иран.
     Но  шах  Аббас  не  проследовал к  пределам Арабского Ирана.  Достигнув
Неджефабада, он круто повернул на север к Мурчехурту.
     Почему? Он хорошо знал почему.
     Чтобы вести большую войну,  нужно много золота в  слитках и в монетах с
изображением льва.  Подчинив еще  в  первые годы  царствования прикаспийские
земли,  он  превратил их  в  хассэ -  свои  собственные владения.  Сейчас он
следовал в  одно из них -  Мазандеран -  страну топора и дровосеков,  -  там
предстоял сбор драгоценного металла и войска - многотысячной конницы горцев,
которая рассечет,  как барана, Анатолию, грозой, наводящей ужас, подступит к
стенам ненавистного Стамбула.
     Шах Аббас взнуздал время,  как коня,  не заехал даже в  Сулейманиэ.  Он
стремился обогнать  события,  дабы  не  быть  застигнутым врасплох.  Золотая
дорога, или дорога шелка, соединяла северную провинцию Гилян с далекой южной
- Луристаном,  порт  Астару на  Каспийском берегу и  порт  Ормуз  на  берегу
Ормузского пролива.  Торговля  шелком,  зиждущаяся на  движении  кораблей  и
верблюдов,  требовала высокого надзора,  -  как в руках факира,  нити должны
были беспрестанно превращаться о благодатное золото. Ради возвеличения Ирана
шах готов был стать факиром.
     На  незримых крыльях,  рождающих ветер,  время проносилось со скоростью
света.  Не  успевало  солнце  раскрыть  пламенное опахало,  как  уже  теряло
равновесие и падало за изломанную линию скал.
     В ущелье Бендер-Бира шах почувствовал легкое недомогание.  Он удивился,
ибо после испытанной им сердечной боли в  Исфахане чародеи ему открыли,  что
боль мнимая,  ибо,  сердце у  него -  рубин,  подвешенный на четырех золотых
цепочках.
     На  дне  ущелья бесновался прозрачный Хераспей.  По  повелению шаха ему
подали  в  чаше  студеной воды,  зачерпнутой из  реки.  Он  отпил  несколько
глотков,   облегченно  вздохнул  и  обвел  отсутствующим  взором  гигантские
каменные   ворота,   образуемые  разрезанным  поперек   высоченным  хребтом.
Тысячелетия прорывал себе русло в каменных громадах неукротимый Хераспей.  И
шах подумал:  "Жизнь человека по сравнению в  этим временем -  не больше чем
одна  капля,  но  эта  капля способна отразить солнце,  и  ради  этого стоит
спешить".
     Он  спешил  в  веселый  Ферабат,  отстроенный трудами  и  потом  людей,
пригнанных им из Карабаха.  Рабы уподобили этот город дивной долине роз, где
не слишком жарко,  не холодно,  где вечная весна.  Но,  оставляя позади себя
рощи огромных самшитов, павильоны и башни, воздвигнутые среди лесных просек,
бассейны,  окруженные рядами апельсиновых деревьев,  и водопады,  грохочущие
под синим небом,  шах Аббас думал не о веселье.  Тревога, как гюрза, коварно
подкрадывалась к его сердцу-рубину, недоступному боли.
     По  царской мостовой,  как  назвал он  бесконечно тянувшуюся улицу,  он
проехал шагом,  сам не зная почему оттягивая свой въезд во дворец, созданный
среди первозданной природы его безумной страстью, готовый вместить три сотни
женщин.