ности схватил гостя за  обе  руки и  втащил к  себе,  дабы
угостить его прохладным шербетом.
     Оказывается,  Гассан,  друживший со  старшим слугою  Эреб-хана,  немало
узнавал от  него  новостей.  Вот  и  сейчас слуга  предупредил Гассана,  что
Эреб-хан,  вернувшись из Чехель-Сотун, стал, по обыкновению, уничтожать зло,
то есть выпил много вина и  не преминул рассказать любимому сыну все,  о чем
говорилось среди двадцати колонн, устремленных ввысь, и двадцати, отраженных
в воде.  Желая обрадовать Гассана, а вероятнее всего - еще больше похвастать
своей близостью к  хану,  слуга,  как  только Эреб уснул,  прибежал в  дом к
находчивому гебру.
     Проводив  друга  и  пообещав ему  устроить пир,  когда  все  свершится,
Гассан,  несмотря на волнение, решил молчать до рассвета. Но радостная весть
от первых петухов до последних давила его,  не давая уснуть.  И  на рассвете
Гассан схватил золотой талисман и  золотые туфли,  которые мирза  приготовил
именно на такой случай,  кинулся будить Хосро.  Очевидно,  мирзу ублажали во
сне приятные видения,  ибо,  рассвирепев,  он,  не поднимая головы с мутаки,
швырнул в  Гассана кальян.  Обратив на  это внимания столько же,  сколько на
вздох курицы, Гассан вскрикнул:
     - Да будет твое пробуждение подобно полету орла в  небе!  Я,  ага,  сон
видел.
     - Ты что же,  разжиревший кабан, не мог подождать до утра? И потом, кто
тебе сказал, что я стремлюсь к небу?
     Обозленный мирза снова стал  искать,  что  бы  еще  потяжелее метнуть в
Гассана,  но,  не  найдя  увесистого кувшина,  ограничился легким  столиком.
Отскочив, Гассан выкрикнул:
     - О  гебры!   Будьте  мне  свидетелями!   Сегодня  шах-ин-шах  призовет
Хосро-мирзу...  -  и,  заметив,  что Хосро хочет повернуться на  правый бок,
закричал: - Ага, я сегодня сон видел, будто вся площадь полна гебрами, и все
кричат вместе, и никто друг друга не слушает.
     Тогда  выехал  на  золотистом коне  молодой гебр  и  сказал:  "Пусть не
забудет мирза надеть талисман,  ибо не только горе,  но и  радость убивает".
Тут я проснулся и поспешил к тебе,  о мирза мой,  с талисманом, ибо сказано:
мертвого никаким царством не обрадуешь.
     - Из-за такого сна ты,  паршивый ворон,  оторвал меня от райской гурии,
которую я так сжимал в объятиях,  что из нее молоко сочилось?! Я тебя живого
обрадую царством мертвых,  послав на ужин шайтану! - И Хосро схватил саблю с
надписью: "Берегись - обожгу!"
     Но Гассан как ни в чем не бывало еще громче закричал:
     - Тут  один  самый старый подошел близко и  смотрит на  меня удивленно:
"Почему,  о Гассан,  ты не будишь своего господина?  Разве шах-ин-шах любит,
когда его заставляют ждать?  Поспеши,  о верный Гассан,  пусть твой господин
заранее наденет золотые туфли. Ведь сегодня он услышит слова, подобные звуку
флейты".
     Может,  Хосро и запустил бы в Гассана саблей, но вбежал бледный слуга и
сказал,  что Караджугай-хан прислал гонца предупредить Хосро-мирзу, чтобы он
сегодня не  ел  ничего  пахучего,  ибо  "солнце Ирана",  возможно,  допустит
сегодня счастливого мирзу к своей алмазной руке.
     Когда  к   вечеру  взволнованный  и  бледный  Хосро-мирза  вернулся  из
Чехель-Сотун,  он осыпал Гассана подарками и, позвав своего лекаря, приказал
следить за здоровьем Гассана,  словно перед ним был не слуга,  а драгоценный
сосуд, наполненный райскими изречениями.
     С  того времени Гассан стал совсем полновластным хозяином в доме мирзы,
а сам Хосро-мирза ни в чем не отказывал ловкому сновидцу...
     Если покончено с одним делом, можно заняться другим. Из самого большого
кувшина,  если перевернуть его,  вода выльется до последней капли.  А  разве
небо над Месопотамией не дно большого кувшина?  Пусть флейтисты, барабанщики
и трубачи играют "Отъезд". Шах Аббас торопится.
     И вот Чехель-Сотун погружается в безмолвие.  А шах-ин-шах собирается на
поля битв.  Но  напрасно засуетился гарем,  "лев Ирана" строго объявил,  что
едет только с приближенными ханами:  полководцами,  ближайшими советниками и
прислужниками.  "Такое решение вызвано важностью дела",  - так говорят ханы.
Но  жены  и  хасеги-наложницы  потихоньку  шепчутся  в  прохладном саду  под
деревьями,   в  зеленой  и  розовой  воде  бассейнов,  на  тахтах,  покрытых
керманшахами:  "Шах  отправил  к  Лелу  евнуха  Мусаиба  -  не  пожелает  ли
царственная Лелу сопровождать шаха в  его  поездке".  Предвидя резкий отказ,
Мусаиб  приказал евнухам не  сторожить дверь,  в  которую он  войдет.  И  не
напрасно.  С отвращением Лелу заявила, что никогда и никуда она сопровождать
убийцу своего сына не станет,  а  если еще живет,  то ради внуков,  которых,
если не уберечь, может постигнуть участь их отца.
     Со  всеми  предосторожностями Мусаиб докладывал грозному "льву  Ирана",
что царственная Лелу растрогана милостью шах-ин-шаха и благодарит за желание
доставить ей  удовольствие,  но,  увы,  болезнь сердца пока не  позволяет ей
воспользоваться поистине сказочной добротой повелителя. Шах Аббас насмешливо
взглянул на склонившегося перед ним до ковра евнуха:  ему ли, шаху, не знать
свою Лелу?!
     Едва узнав о скором отбытии Хосро-мирзы в Гурджистан,  царственная Лелу
призвала его к себе, как своего дальнего, но все же родственника.
     Переступив порог комнаты, изобилующей рукописными книгами и грузинскими
вышивками,  Хосро со смешанным чувством почтительности и изумления склонился
перед Тинатин-Лелу, женщиной, всколыхнувшей Решт.
     - О Хосро-мирза,  -  тихо проговорила Тинатин-Лелу,  - не знаю, сколько
времени пресвятая дева решила томить меня на раскаленной ненавистью и злобой
земле, но я не могу оставить без себя в Давлет-ханэ мою Нестан, ибо Зулейка,
мать наследника,  ненавидит княгиню,  и, лишь я погружусь в вечный мрак, она
поспешит выколоть Нестан изумрудные глаза,  - так всем говорит, и я ей верю.
Знай, о Хосро, шах дал свободу Нестан, и она может открыто уехать. Окажи мне
внимание,  возьми ее с собой.  Правда и то -  тяжко мне с нею расстаться, но
так надо.  М