встретить твою семью.
Пока будете гостить в Кутаиси,  пока отпразднуешь там свадьбу, шах Аббас сам
позаботится о твоем мирном возвращении в Носте.  Последний гонец донес,  что
"лев Ирана" после убийства им  Сефи-мирзы был  спокоен,  как кусок бирюзы на
бархате,  но  Лелу изгнала его из сердца и...  вот возмездие!  -  незаметная
царапина на сердце превратилась в глубокую трещину.  Шах Аббас сказал: "Алла
иалпа!  Нет мне возврата к жизни!" А как тебе известно, мой Моурави, мертвый
шах пожаловать не может.  До этого еще не додумался даже сатана!  Это говорю
тебе  я,  Шадиман.  Поэтому  близятся часы  твоего  возвращения в  Носте,  а
ближайший путь к нему пролегает через Имерети".
     Саакадзе невольно рассмеялся:  "Имерети!"  Тогда около него извивался и
царь Георгий и  все  придворные,  ибо  рассчитывали не  его меч.  А  царевич
Александр?  И он не отставал от "богоравного". Еще бы, ведь Георгий Саакадзе
обещал ему  три  царства -  Картли,  Кахети и  его собственное,  Имерети.  А
теперь?  Прибыть с  вестью,  что Хосро-мирза не  из  тех,  кто уступает свое
место? И не исключено вдобавок, что Нестан-Дареджан потребует от влюбленного
мужа помочь ее отцу в  назревающем столкновении с  Хосро-мирзою...  Не такие
войны будут способствовать становлению Картли.
     "И потом, - взгляд Георгия скользнул по простым ножнам шашки Нугзара, -
Автандил слишком горд,  чтобы просить себе в жены сестру царя,  не имея даже
собственного очага.  Нет,  дорогой Шадиман, не таков Георгий Саакадзе, чтобы
гостить, не зная, когда и куда сможет уехать".
     Вновь склонился Георгий над посланием, - по-видимому, слова, выведенные
крупным почерком,  не заменяли ни плаща,  ни веера,  ни ширмы.  Смысл их был
прямой, а начертал их исконный враг, крупный феодал. Было чему удивляться.
     "Хосро-мирза,  -  продолжал читать Георгий,  -  именно будет тем царем,
какой нужен Георгию Саакадзе и Шадиману Бараташвили. После многолетней грозы
будто   светлеет  небосклон.   Пусть  выйдет  царство  из   пепла,   подобно
фениксу-птице".
     Потом  Шадиман  полушутя  сообщал,   что  его  сыновей  взял  ко  двору
Хосро-мирза, и они с семьями уже переехали в Метехи. Но сам царевич не любит
этот  замок,  наполненный,  как  уверяет,  ужасами  династии  Багратиони,  и
собирается строить богатый дворец на  правом берегу Куры,  вблизи от  собора
Сиони.
     "Сиони ни  при чем,  -  подумал Георгий,  -  дворец будет в  персидском
вкусе".
     Свиток растягивался.  Не пожалел, видно, Шадиман ни времени, ни дорогих
чернил.
     "Хоть мирза и  приглашал меня  в  Тбилиси,  но  я  решил,  пока  ты  не
вернешься,  не покидать Марабду.  Хочу тебя удивить:  в  твою честь вырастил
большое лимонное дерево. Играю еще в шахматы с самим собою, ибо, кроме тебя,
ни с  кем не хочу играть в  "сто забот",  а  они сейчас у нас с тобою общие.
Должен открыто сказать, что без тебя за дела царские не возьмусь, так как не
с кем. Князьям почти перестал верить. Следует вместо лимона выращивать новую
породу князей. Итак, решил ждать тебя!"
     "Да,  -  заключил Георгий,  - князь Шадиман Бараташвили пережил тяжелое
потрясение,  и... как ни странно, но, кроме меня, у него никого не осталось.
Даже Хосро-мирза,  с  которым был дружен он  и  во  всем согласен,  не может
оживить окаменевшее сердце. Со мною он вновь станет князем Шадиманом, мягким
в движениях,  жестким в замыслах.  Но разумно ли мне,  боровшемуся с ним всю
жизнь за уничтожение одряхлевшего строя,  оживлять "змеиного" князя для меня
и  "железного" владетеля для княжества?  Незачем скрывать от себя:  разумно!
Ибо  шакалы в  тысячу раз  опаснее змей.  Вот  благодаря змею мужчина познал
женщину,  женщине -  детей. Яд змеи - ценное лекарство... Что со мною? О чем
думаю?..  Да,  о  Шадимане...  И  его яд  принес большую пользу Картли,  ибо
излечил  картлийцев от  страшной болезни -  веры  в  неуничтожимость князей.
Пусть не сейчас,  но настанет время, когда народ Картли познает свою силу. А
я  должен завершить начертанное в  Книге судеб и  вернуться в Картли Великим
Моурави, вернуться "первым обязанным перед родиной".
     И,  словно подтверждая его мысли,  прискакал гонец от Келиль-паши. Паша
сообщал:  "Дожди,  лившие семьдесят дней, прекратились. Дороги в Месопотамию
подсыхают, и пора, как решили, вместе выступить на Багдад, Хозрев-паша уже в
Токате, поспешим и мы..."

     Эрзурум отходил в прошлое.  В доме стали готовиться к отъезду.  "Барсы"
оживились:  "Скорей!  Скорей!  А там конец войны!  А там Картли!" Лишь Керим
заметно мрачнел. Накануне отъезда, когда шел прощальный обед, он сказал:
     - Повелитель мой,  слово имею сказать...  Пусть и госпожи удостоят меня
вниманием.
     Перешли в "комнату кейфа". Возле узких диванов, словно усталые путники,
столпились кальяны,  опустив чубуки на зеленое сукно. Никто не прикоснулся к
ним, как и к лукуму, поданному на бирюзовом блюде.
     Поклонившись Саакадзе, Керим проникновенно сказал:
     - Неизбежно мне напомнить,  о повелитель моей жизни:  когда я склонился
перед Хосро-мирзою и  он  узнал,  что я  направляю коня в  Батуми,  фелюгу в
Трабзон,  верблюда в Эрзурум,  то спросил: "Есть ли у тебя, о Керим, просьба
ко мне?"
     Оказалось,  что есть, и я произнес такие слова: "О царь Картли..." - "Я
еще не  царь",  -  возразил Хосро.  "Видит аллах,  уже царь,  о  возвышенный
Хоср