| |
свете - желтых,
зеленых, серых.
Саакадзе приглядывался и своей дружине, и ласковое сочувствие светилось
в его не перестающих полыхать глазах. Больше лютого врага опасался Георгий
апатии. Разве не она ослабляет волю, уменьшает силу десницы, притупляет
бдительность? Вот тут-то враг и спешит к легкой наживе. Припоминалась
горская мудрость: "Терпение гору взяло, нетерпение душу взяло".
В одно из утр Георгий уволок Матарса в "комнату военных разговоров",
где на стене чернела шашка Нугзара и отражался щитом Ясе рассеянный свет, и
напомнил, что живущий у берега реки всегда знает брод.
Матарс, сбросив с шеи зеленую шаль, вперил единственный глаз в Георгия,
который, растянув белый холст, куском угля стал быстро вычерчивать прямые и
замысловатые кривые линии, развивая новый план овладения Багдадом. Матарс
весь превратился в слух; как губка влагу, впитывал он смелые слова,
предвещающие дерзкие решения.
Сначала "барсы" в одиночку поглядывали наверх, где скрылся Матарс,
потом, собравшись, стали обсуждать, что бы это значило. Элизбар в сердцах
вышвырнул лекарство от зубной боли вместе с чашей, а Димитрий, оборвав нить,
яростно принялся топтать рассыпавшиеся четки.
- Довольно терпеть! - вскрикнул Гиви. - Пойду посмотрю, что делает
слишком зрячий и наполовину видящий.
Но, добежав до двери комнаты Саакадзе, храбрец раньше робко постучал,
затем приложил ухо к двери и внезапно ее приоткрыл. Обалдев, он некоторое
время смотрел на Георгия, голос которого, подобный весеннему грому,
раскатывался над белым холстом, изображающим Месопотамию, превращенную
ливнями в грязное месиво. Перед Гиви неожиданно возникли теснины древнего
Евфрата. И вот уже вниз по течению великой реки, отброшенной горными массами
Тавра, устремились к юго-востоку келлеки - огромные плоты с турецким
войском, ощетинившимися копьями и мушкетами, над которыми развевались
зеленые знамена с полумесяцем.
Саакадзе, притворившись, что не замечает Гиви, все больше повышал
голос:
- Итак, минуя песочные мели, быстрины и водопады, янычары проникнут на
необозримую низменность под оглушающие удары барабанов и раскаты труб. Но
разве не выгоднее Моурав-паше, ведущему орты, соблюдать предельную тишину,
используя силу внезапности? До города Рамади - нет, не выгодно. Пусть
лазутчики, - а они наверняка действуют между Мосулом, Кербелой и Багдадом, в
бесплодных степях, - донесут Иса-хану, что анатолийские орты двинулись к
Хандии или к Эд-Дивании...
Гиви кубарем скатился вниз, он задыхался и с трудом выговорил:
- Скорей! Что вы здесь как дохлые мухи! Там уже Георгий поручил Матарсу
Багдад! Плоты на...
Не дослушав, "барсы" ринулись наверх.
Но Саакадзе как бы не замечал друзей, а Матарс, словно зачарованный,
слушал друга.
- И пусть Иса-хан торжествует, - гремел Саакадзе. - Ведь между Мосулом
и Багдадом пролегают опаленные земли, где встречаются лишь львы и страусы да
воинствующие бедуины скитаются со своими стадами, - там не легко пройти к
городам, осененным оранжевым знаменем со львом и солнцем. А от Эд-Дивании
берега Евфрата покрыты болотами, поросшими тростником, здесь господствуют
зловредные лихорадки, и, по расчету Иса-хана, эти враги скосят наступающие
орты, увязнет здесь полумесяц, расползется доверенное мне султаном войско,
я, исконный враг - нет, не враг, а противник, так любил называть
Непобедимого веселый Иса-хан, - противник лучшего шахского полководца
Иса-хана, потерплю поражение от его меча. Вот почему - в угоду Иса-хану -
орты должны перебрасываться на плотах открыто, производя невероятный шум. Но
вблизи Рамади, используя ночной мрак, в угоду Моурав-паше янычары и сипахи
сходят на берег, а их место на плотах занимают чучела, раскрашенные в цвета
одежд всадников и пехотинцев. Из живых на плотах остаются смертники, на
каждом трое-четверо фанатиков-добровольцев. Они продолжают движение уже
поддельного войска к землям, расположенным между озером Бахр-Неджеф и озером
Хор-Абу-Хаджар, введя в заблуждение лазутчиков Иса-хана. Ширина Евфрата
достигает четырехсот шагов, и трудно рассмотреть с его берега янычар ли
злорадно ухмыляется, или гримаса застыла на деревянном лице истукана. Но
"барсы" должны помнить, что и Иса-хан может приготовить ответное угощение.
Поэтому не следует доверять ни тишине, ни шуму.
Георгий воодушевлен, уголь в его руке перелетает с одного края холста
на другой, и взор Матарса не отрывается от этой руки, такой неимоверно
тяжелой и вместе с тем легкой. Матарс не замечает "барсов", но Георгий уже
обращается ко всем:
- Вот здесь, "барсы", я поворачиваю стрелы, и, повинуясь им,
анатолийские орты обходят Багдад с северо-востока и выходят южнее Бакуба на
дорогу караванов мертвых.
- А дальше? Дальше что? - кричит Дато. - Мы не все слышали.
- Георгий, - недоумевал Пануш, - почему не собрал всех сразу?
- Э, Пануш, звезды не всегда полезно считать! Звал, но ты не услышал.
Георгий отбрасывает уголь и заразительно смеется, потом наполняет таз
водой из медного кувшина и с наслаждением опускает свои почерневшие пальцы.
В глазах Матарса немой вопрос. Он не понял, что Саакадзе победил
смертельного врага - апатию.
"Барсы", восклицая: "Ваша! Ваша нашему Георгию!", плотно обступили его,
расспрашивая, что задумал Непобедимый.
Не желая томить друзей, Георгий таинственно отвечает:
- Дальше стережет вас на путях победа. Дальше - Кербела, священный
город шиитов, а на пути к нему лежит Багдад - обитель м
|
|
