| |
ействий со мною? О чудо! В таком случае предупредите об этом царственную
ханым Фатиму. Уже кое-где связывают ваше имя с исчезновением Арсаны...
Хозрев-паше было выгодно притвориться, что он не понял намека. Он
смотрел на потемневший гобелен: зайчик исчез, желтоватая красавица осталась.
Она как бы напоминала о трех условиях другой, черноволосой: власть! слава!
золото! Он не хотел исчезнуть, он хотел достичь вершины своего бытия.
- Кого ты, посол, убеждаешь? Если не я, то кто изыскивает средство
открыто уничтожить гурджи, Осман-пашу и всех его друзей? Машаллах! Это
должно свершиться далеко от Стамбула. Там, где ни один свидетель не покажет
иначе, чем надо.
- Прекрасно! После этой оздоровительной процедуры вы, мой везир,
полностью возглавите анатолийские орты. Трон шаха Аббаса перестанет быть
приманкой, и султан займется троном императора Фердинанда. Тогда вы, мой
друг, воскликнете: "Полумесяц на Вену!"
- Так будет угодно аллаху!
- И кардиналу. Благородный Ришелье не забудет о ваших услугах Франции.
- Мир - это белый курдюк: хвала тому, кто сумеет его повернуть. Я еду в
Токат.
- Чудесно! Как скоро могу я рассчитывать на ваш отъезд?
- Нужны пиастры.
- Сколько?
- Не один и не два.
Куббе-везиры - везиры купола - высшие советники Дивана, представляющие
"купол империи", в один голос твердили: "Полумесяц на Исфахан!". Султан
Мурад Четвертый чуть заметным кивком головы поддерживал их рвение.
Он, "падишах вселенной", казался Хозрев-паше околдованным, и вся
нечисть, гнездившаяся в душе верховного везира, толкала его скорей
преодолеть просторы Анатолии и въехать в Токат.
Диван обсуждал лишь одно: как бы лучше помочь Моурав-паше свершить
задуманное. На Хозрев-пашу как-то никто не обращал внимания: "Не льстись на
воробья, когда орел парит в пределах твоих глаз".
А орел в лице Осман-паши действительно расправил свои крылья. Его
советы сверкали, как солнце над зеркальным прудом. А советовал он то, о чем
с давних пор мечтал "падишах вселенной", - мечтал, но не смел произнести
вслух, чтоб не вызвать тайных насмешек опытных полководцев.
И вот: "Полумесяц на Исфахан!"
Из Сераля верховный везир вышел ошеломленный и потрясенный, будто он
уже четвертый везир и отброшен куда-то на дальнюю тахту.
Ночь напролет метался Хозрев-паша на пышном ложе Фатимы. Страшные
видения терзали его: вот проклятый Моурав-паша разрывает пасть "льва
Ирана"... вот Индия... вот грек из Миссолонги преподносит ему крест,
усеянный жемчужинами... вот знамена с изображением барса, потрясающего
копьем, как волны морские, окружают дворцы шаха Аббаса... Вот проклятый
грузин, прославляя ислам... становится верховным везиром. Хозрев рванулся,
ударом кулака распахнул решетчатое окно. Брызги прибоя ворвались в душную
оду, взметнув, как паруса, легкие занавеси...
Похвалив мужа за намерение не отступать от власти, славы и золота,
Фатима сказала:
- Я знаю брата, он - да продлит аллах его веселую жизнь до ста одного
года... - сделает Моурав-пашу верховным везиром, а жену его Русудан -
ханым-везир.
Почему не о тебе поют песни в Стамбуле? Почему не к тебе, главному
сераскеру, спешит милость султана? Что за радость от жизни, если пришелец
заслоняет твое имя? И много ли ночей ты посвятишь не нежным сравнениям и
усладам, а реву, подобно недорезанному быку?
Не отвечая на упреки, Хозрев-паша тупо уставился на отнятые им у Эракле
золотые кувшины с выгравированными тиграми, свидетелями его жарких встреч с
воинственной супругой. На кувшинах вилось в арабских завитушках изречение из
корана: "Рай женщины - под пятой ее мужа". Машаллах? В чем истина? Он,
первый везир, как последний паук, сам задыхается под пятой своей жены! И
вдруг взвизгнул:
- Фатима! Один кувшин я подарю Моурав-паше!
Другой прикажу моему виночерпию держать под плащом. Да будет приятен
гурджи вкус опьяняющего напитка.
Вспорхнув к мозаичному шкафчику, Фатима вынула изящный флакончик, но
паша его отстранил:
- Аллах! Разве яд способен убить славу? Шайтан свидетель, славу убивает
только позор!..
Берег Босфора, то бледно-сиреневый, то красно-оранжевый, остался
позади. Корабль, сверкая фонариком, прикрепленным на серединной мачте к
полосе вызолоченного железа, повернул к берегам Анатолии. Повеяло соленой
свежестью, будто в страхе разбегались барашки по воде. На корме, где
покачивались на шестах пять крашеных конских хвостов - знак высшей военной
власти сераскера, - самодовольно ухмылялся эфенди Абу-Селим. Перед ним
паруса, мачты, флаги зеленые - значит, на фрикате сам верховный везир. Да,
Абу-Селим давно ждал, когда о нем вспомнит Хозрев-паша, и он вспомнил. На
берегу состоялась встреча, тайная беседа, и вот эфенди с отборными
прислужниками сопровождает верховного везира. Скорей в Токат! Хозрев-паша
спешит к полям не своих побед и к своим желаниям присвоить чужие лавры.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
"Барсы" томились от вынужденного бездействия. Жизнерадостный Дато терял
блеск глаз, а у хладнокровного Ростома судорожно дергались губы. Всего хуже
было с горячим Димитрием - он сосредоточенно перебирал четки, которые
никогда и в руки не брал. Вздохи Гиви оглашали дом, а Матарс стал оберегать
свою шею, обматывая ее то желтыми, то зелеными шалями. Элизбар то и дело
бегал к Дареджан, прося настойки из трав от зубов, которые у него со дня
рождения не болели, или же хризолитовый порошок, помогающий при дрожании
ног, хотя они у него были крепче дуба. Пануш надоедал Автандилу, умоляя его
помочь сосчитать звезды. Но Автандил лишь отмахивался, ибо сам не знал,
почему усиленно рубит шашкой жерди, проклиная всех чертей н
|
|
