а неделю.
     - Как на неделю? А кахетинские купцы?
     - Не в  гости жалуют,  пусть мелик с  ними разговор ведет о караванах и
грузах.  Я простой купец.  Говорят,  даже кисею начнут забирать.  Чем убыток
терпеть,  решил лучше подарок поднести. Не все, конечно, три куска кисеи для
торговли оставлю,  еще три штуки миткаля на  развод и  на  шесть пар шарвари
грубого сукна с полок сниму.
     Посмотрев вслед  торопливо вышедшему соседу,  Вардан  накинул крючок на
дверь:
     - Гурген,  заверни в  кисею  лучший товар  и  перенеси домой,  оставишь
только то, что я соседу пересчитал.
     - Когда выезжаешь, отец?
     - В Марабду? В пятницу.
     - Очень хорошо, в воскресенье купцы из Кахети прибудут. Значит, долго у
князя гостить собираешься?
     - Пять дней, больше кахетинцы не выдержат.
     Майдан  всполошился.   Как  по  сигналу,   весь  следующий  день  купцы
собирались в дорогу: у кого в деревне родственница замуж выходит - "красивая
и больше на гирю похожа,  чем на аршин"; кого на крестины пригласили: "После
купели  младенца обещают тамадой выбрать,  такого  еще  не  было!";  у  кого
бабушка клад нашла: два черепка, а в них золотые кочи.
     Через  два  дня  лавки купцов походили на  пустыню тринадцати сирийских
отцов, а сами купцы уподобились богомольцам, спешащим выполнить данный обет.
     Узнав  гораздо позже о  тактике купцов,  Кайхосро Мухран-батони сказал:
"Это лучший способ выиграть битву даже у сильнейшего противника".
     Не только сам царь, но все, что было связано с его особою, почиталось в
среде  кахетинских  вельмож  священным.   На  фресках  Гремского  храма  был
изображен арочный дворец -  резиденция кахетинских Багратиони,  сами  цари -
"богоравные" -  в  пышных одеяниях толпились на этих фресках вокруг престола
творца.  И понятно,  почему царские советники,  привыкшие к беспрекословному
повиновению, растерялись, когда нацвали с купцами вернулись обратно в Телави
ни с  чем.  Тбилисский майдан оказался пустым,  даже в мелких лавках,  кроме
иголок и  кевы,  ничего не  было.  Хотели угрожать,  но  купцы  и  дукандары
разбежались, как крысы из горящего амбара. Пошли жаловаться князю Зурабу, он
крик  поднял:  "Почему  не  захватили  с  собою  хоть  сто  дружинников  для
устрашения?  Что, на свадьбу прибыли? Пошлину купцы за год вперед заплатили,
а  если  царство  нуждается и  советники царя  притворились,  что  забыли  о
полученных монетах,  и вновь хотят муравья без седла оставить, значит и меры
их должны быть похожи на гири и аршин".
     Когда же  нацвали и  мелик телавского майдана попросили сто дружинников
для  устрашения,  князь  окончательно рассердился:  "В  Телави  обязаны были
решать такое дело,  а  теперь,  когда угли из жаровни выбросили,  шашлык для
царя жарить хотите?  Что делать?  Вызовите из  Кахети отборных дружинников и
выверните наизнанку весь майдан,  а заодно и дома укрывшихся купцов. Неплохо
некоторых и  кинжалами пощекотать,  -  сразу  покорность проявят,  и  монеты
найдут, и товары на стойках разложат".
     Совет  показался  кахетинцам странным:  если  приступом  брать  майдан,
почему картлийских дружинников не выставил?  Значит,  не хочет участвовать в
схватке шашек и  гирь!  Или  же  для  себя успел добавочные пошлины собрать?
Обратились с просьбой к тбилели: "Помоги!".
     Смотрел  митрополит  задумчиво  вдаль,  лицо  стало  блаженным,  словно
серафимов услышал,  трижды  сочувственно кивнул  головой -  и...  не  помог.
Заявил,  взмахнув руками,  как  крыльями,  что  церковь в  торговые дела  не
вмешивается.  Потом назидательно поднял перст:  "Бог  да  дарует вам  долгую
жизнь!"  И  войной не посоветовал идти,  ибо если майдан пустой,  то свистом
шашек его не наполнить.
     Отправленные телавским меликом купцы вернулись из  Мцхета и  Гори также
ни  с  чем:  "Там даже лавки заколочены,  как  от  врагов".  На  возмущенное
послание князя Чолокашвили Зураб ответил, что и азнауры вышли из покорности,
вооружили своих крестьян и на один локоть не подпускают сборщиков;  говорят:
то,  что царству полагалось,  уже за год вперед выплатили, больше и косточки
от алычи не добавят.
     Отправив с  азнауром Ломой письмо князю Чолокашвили и вновь подтвердив,
какая  опасность угрожает Кахети,  в  случае  если  воцарится Тэкле,  Зураб,
втайне мечтая об ослаблении обороны "виноградного царства", умолял Теймураза
Первого поспешить с приездом.
     В  Телави  волнение.  Приписывая  Тэкле  притязания на  трон  династии,
перепуганные вельможи  скрывали  от  кахетинцев  любую  весть,  связанную  с
царицей, отрешившейся от земных страстей. В третий раз собирались советники,
хмурились,  покусывали усы,  мрачно цедили слова сквозь зубы.  Их  пугало не
воцарение Тэкле -  об этом можно договориться с  католикосом Картли...  -  а
пугал  их  впервые полученный отказ картлийцев помочь Кахети.  Неповиновение
проявилось именно в  тот час,  когда царю как воздух были нужны и монеты,  и
кони,  и  скот.  Опустошенная Кахети никак не могла оправиться.  Дань тушины
принесли в срок.  Но где скот и продукты? Будто в дырявый мешок провалились.
Ничем нельзя было насытить царя,  князей и церковь.  Битвы, разгул и моления
не мыслились без золота.  Оно одно способно было утвердить право сильного. О
народе мало думали,  -  пусть сам о себе з