тся?"  Жених грозно вскинул на  меня глаза:  "Кто
сказал,  что прячем?  В деревню по делу уехал".  - "А к свадьбе вернется?" -
"Как же без него свадьбу праздновать?" Я смущенно посмотрел на сильные длани
жениха,  похожие на  весла,  и  решил задобрить его.  Сняв с  пальца дорогое
кольцо,  я сказал, что это от меня свадебный подарок. Этот бесстыдник тут же
надел на  свой  палец кольцо и,  любуясь,  поклялся,  что  не  расстанется с
подарком до конца жизни...
     Священника я все утро поил вином,  привезенным братом.  За венчание дал
двадцать марчили и  тугой бурдюк с  вином отослал домой ему вместе с атласом
на каба для жены.  Служитель Христа сиял и не заметил, сколько по записи лет
невесте Рипсиме, а не Нино, младшей дочери князя Качибадзе...
     Церковь заполнили многочисленная родня и знакомые жениха. Перед иконами
пылали  свечи,  зажженные услужливыми друзьями.  Я  шепнул  своим:  "Слишком
светло". И вмиг правая сторона церкови стала темнеть.
     Я сам погрузил во тьму святого Евстафия и его двух соседей с нимбами. И
вдруг заметил,  что левая сторона тоже стала темнеть. На всякий случай я еще
раз  увлажнил палец  слюной  и  прижал фитилек толстой свечи,  озаряющей лик
мученика Антония.  Смотрю -  на  левой  стороне погасла толстая свеча  перед
ликом пречистой девы Марии.  Тут поднялся крик:  "Невеста!  Невеста!"  И хор
запел: "Гряди, голубица!"
     Тесно  окруженная родней,  плелась  Рипсиме.  А  с  левой  стороны  под
возгласы "Жених! Жених!" поплыла группа, тесно окружив обреченного жениха. В
полумраке приглашенные и  гости во главе с  невестой и женихом наталкивались
друг на друга, визжали, отскакивали. И когда жених и невеста предстали перед
алтарем, кто-то услужливо справа и слева потушил последние две свечи.
     Священник,  как он потом рассказывал,  хотел шепнуть дьяку, чтобы вновь
свечи зажгли,  и...  осекся: "Наверное, сатана глаза мне затмил, еще на смех
подымут,  что  лишнее выпил,  недаром раньше почудилось,  что  церковь вся в
огне". И он в полном мраке совершал обряд. А я, тараща глаза, все удивлялся:
почему Отиа как-то  не совсем рядом стоит,  неужели в  такой тьме рассмотрел
суженую?..
     Наконец храм огласился радостными воплями,  поцелуями, пожеланиями. Я с
моей родней и молодежь со стороны жениха выскочили на двор и, быстро обнажив
шашки,  скрестили их,  дабы новобрачные могли проследовать под ними к порогу
счастливой жизни...  Первый я,  выронив шашку,  упал на паперть: из церкови,
держась за руки,  выползли,  скажем для приличия,  молодые.  Она косила, как
ожиревшая зайчиха.  А он прихрамывал, как подбитый ишак. Не знаю, следует ли
называть грудью впалую доску? Усы еще не успели вырасти, на костлявых плечах
болталась желтая голова,  похожая на  примятый котел.  Вцепившись в  толстую
руку невесты костлявыми пальцами,  жених понуро плелся через двор. В воздухе
заколыхались шашки.  И когда маймуны доплелись до ворот, чтобы вскарабкаться
до  низкорослых коней,  справа и  слева на  земле лежала сраженная небывалой
красотой новобрачных родня невесты и жениха. Шашки валялись рядом. И как раз
тут  надо мною склонился иезуит и  язвительно шепнул:  "Подымись,  сын  мой,
незачем  пачкать  одежду.   Да   будет  тебе   известно:   цель  оправдывает
средства!.."
     Зал  наполнился громоподобным хохотом,  словно князей защекотала чинка.
Кривя  губы,  Зураб  злобствовал:  свадьба  обманщиков захватила  владетелей
больше, чем дела царства со всеми кахетинскими обманщиками.
     - Потом, что потом было? - вопил Джавахишвили. - Говори, дорогой!
     - Потом - не знаю, ибо я на рассвете, пользуясь храпом спящих, ускакал.
     - А на пиру как? - наседал Церетели. - Говори, будь другом!
     - На пиру?..  Как в страшном сне!  Отец невесты, с отвращением взглянув
на  жениха,  отказался быть  тамадой.  Стали  просить отца  жениха,  но  он,
взглянув на них,  схватил кувшин и  бросился в угол,  где до утра сосал вино
прямо из  горлышка.  Тогда красавец Отиа,  сидевший рядом с  женихом,  подал
голос:  "Я  буду  тамадой!"  -  и,  выпячивая палец с  моим  кольцом,  начал
свадебное веселье.  Но от его речей многие смеялись,  а многие плакали,  ибо
каждый по-своему понимал веселье.  А родня молодоженов,  хмурясь,  старалась
как можно скорее напиться. Тут собачий сын Отиа завел зурну о моей щедрости.
Все вспомнил презренный:  и кабу попадье,  и бурдюк с вином священнику, даже
пять марчили -  оборванцу -  и, выставив мое кольцо, крикнул: "А мне заранее
свадебный подарок преподнес!  Откуда узнал,  что я тоже жених?! Потому прошу
осушить чашу за  здоровье моей невесты,  княжны красавицы Медеи,  которую я,
счастливец, назову через месяц своей женой".
     Только тут я  от соседа узнал,  что Медея -  дочь одного из свидетелей,
что отец ее сказал Отиа:  "Пока не обновишь дом, как приличествует князю, не
приобретешь виноградника,  не преподнесешь подарки невесте и всей семье,  не
жди от меня согласия!"
     В  глазах у  меня  потемнело:  вот  куда пойдет приданое Рипсиме!  Одно
радовало: виноградник, конечно, пропал, но Рипсиме пятнадцать лет просидела,
как  сторожевая собака,  на  своих сундуках и  вырвет за  свое  богатство не
только пышные волосы Медеи, но и бородавку у свекрови.
     А Отиа, не подозревая надвигающейся опасности, продолжал вливать вино в
рот,  а  изо  рта  выплескивать тосты за  родню Медеи,  поминутно со  стуком
опуская тяжелую длань на дынеобразную голову перепуганного жениха...
     От  стены,  где переливались красками персидские ковры,  до стены,  где
красовались т