| |
тщетно надеялась она ощутить ветер, который
напоминал бы ей о Георгии! В неподвижном воздухе ветви будто застыли, и
шелест листвы не повторял песню, давно отзвучавшую. Да и в светлой высоте не
парил арагвский орел.
Склонившись, Русудан погладила ягненка, и детеныш с шелковой шерсткой
уткнул влажный носик в ладонь незнакомке. И внезапно пришло ей на ум: не так
же ли невинна и, увы, глупа была политика Георгия Третьего Имеретинского в
отношении Картли, как этот ягненок?
Над акрополисом распростерлось облачко, похожее на перистое опахало, -
и хотелось крикнуть Русудан: "Мчись за Сурами! Там ты обернешься ливнем,
преграждающим путь врагу, туманом, укрывающим друга, каплей воды, что иной
раз дороже океана".
Но облачко не шелохнулось. И не настоящими казались багрово-красные
плоды, пламеневшие на гранатовых деревцах.
Внизу высились дворцы, башни, храмы, дома с узорчатыми балконами. И над
ними словно царствовал величественный собор Баграта Третьего, опоясанный
орнаментом из каменных львов и грифов. Крепость бога и стольный город царя!
Тут проповедовалось отрешение от земных благ, а по речным водам неслись
зеленоватые ладьи, украшенные коврами, на них купцы властью золота
утверждали обратное; и деловитые фелюги и легкие бурдючные плоты, груженные
дорогим товаром, утверждали торжество материи над духом.
Русудан никогда не припадала в экстазе к подножию креста. И какие
божества, какие кумиры могли пленить сердце, познавшее величие любви и смысл
жертвы?
Не одна Русудан, все ностевцы тосковали по родной Картли. Пышный
Кутаиси был чужд их душе, не касался самых затаенных струн сердца. Красивые
имеретинские княгини и азнаурки с набеленными лицами и насурьмленными
бровями, шуршащие шелками и звенящие браслетами, выглядели беднее, чем
ностевские девушки в простых платьях, но гибкие, как серны, скользящие над
крутизнами, с бархатистыми щеками и сдержанной улыбкой, словно отражающей
природу горного раздолья.
Видения родного Носте не покидали Русудан, и она стала еще более
молчаливой и замкнутой, словно оберегая тайник своих мыслей от придворных
имеретинского царя.
Жизнерадостная Хорешани остроумным словом и любезным обхождением
обворожила имеретинскую знать, но тоже избегала дружбы с нею. Дареджан,
втихомолку роняя слезы, старалась чаще оставаться в просторном, богато
убранном доме, отведенном семье Моурави.
Лишь Иорам и Бежан азартно состязались с юными царевичами Мамукой и
Ростомом в меткости стрельбы из лука, в поединках на клинках, в езде на
горячих конях. Окруженные упитанными князьками, царевичи неизменно
проигрывали, но силились показать, что лишь из вежливости уступают
картлийцам, как гостям. Такое коварство приводило в бешенство Иорама, и он с
наслаждением то подбивал в единоборстве глаз царевичу Ростому, то шашкой с
притупленным концом раздирал бархат на плечах царевича Мамука.
Царь Георгий и царица Тамар радушно встретили семью Великого Моурави.
Царица уважала величественную Русудан, искренне полюбила обаятельную
Хорешани, и даже скромная Дареджан была у всех придворных желанной гостьей.
Вельможи пользовались всяким предлогом, чтобы устроить празднество и
развлечь гостей, не понимая, что картлийкам дороже их уединение. Но пока им
нельзя отказаться от шумной жизни при дворе со всей ее роскошью, - никто не
должен замечать их тревоги, тоски и тяжелых раздумий.
Встреча престарелого Малахии, имеретинского католикоса, с достойной
Русудан прошла очень удачно, благочестивая, полная холодного блеска беседа
привела католикоса в необычайно возвышенное состояние.
- Дочь моя, ты, подобно посланнику неба, наполнила мое сердце священным
трепетом! Откуда ведомы тебе речи столь мудрые и милосердные?
Хотела сказать Русудан, что настоятель Трифилий, в прошлом имеретинский
князь Авалишвили, за много лет дружбы с нею научил помнить: "Кесарю -
кесарево, а богу - божье". Но, спохватившись, вспомнила: вовремя промолчать
- все равно, что украсить разговор благоуханием весенних фиалок.
Шумным торжеством отметили во дворце отвод Леваном Дадиани своих войск
от имеретинского рубежа. Хорешани, восхитив княжество, привела изречение из
персидской мудрости: "Не стой там, где можешь упасть!"
А в опочивальне царь Георгий, сбросив мантию и отстегивая ожерелье из
изумрудов, шепнул царице:
- Хвала моей предусмотрительности! Я спас свой удел от страшных
бедствий: если приезд семьи Моурави так напугал Левана, то как притихнет
разбойник, узнав, что я породнюсь с великим "барсом"...
В мраморной нише на тахте, облокотясь на мутаки, Русудан и Хорешани
обсуждали событие:
- Может, царь теперь снарядит в помощь Георгию если не три, то хотя бы
одну тысячу дружинников? Нехорошо: раньше обнадежил, а потом почти предал.
- Нет, моя Хорешани, и одного дружинника не пошлет царь. Зачем? Вести
из Базалети все печальнее. Конечно, для нас лучше, чтобы послал, а для
Имерети важнее, чтобы войско охраняло ее рубежи.
- Еще неизвестно, что для Имерети лучше: три тысячи дружинников на
берегах Базалети или на берегах Риони?
- Ты о планах Георгия? Но ведь скоростной гонец вчера поведал о сговоре
Моурави с Александром. Он царевичем очень доволен.
- А я так думаю, - дрожащим голосом проговорила Дареджан, подойдя к
нише: - Если хочешь греться на солнце, не садись на лед! Может, наш красавец
Автандил хранит в сердце неприязнь к царю, нарушителю слова, тогда и царевна
ему ни к чему!
- Да, ты права, дорогая, - вздохнула Хорешани. - Не понадейся Георгий
на
|
|
