кивнул,   мысленно  обещая  начертать  маджаму  о   дружбе
светло-фисташкового коня и черного медведя.
     Владетели  теснились  около  возвышения  и  старались  перекричать друг
друга:
     - Окажи, царь, честь! Прими под свое знамя!
     - Веди к славе и победе! Смерть "барсу", потрясателю основ!
     - Ваша царю Теймуразу!
     Теймураз величаво выпрямился:
     - Мы благодарны вам,  доблестные князья! Вы из справедливости возжелали
пролить кровь.  Изменник Георгий Саакадзе вознамерился поднять меч на  царя,
ниспосланного богом,  в  троице  почитаемом,  осмелился  покуситься  на  наш
священный  удел.   Князь  Зураб  Эристави,  владетель  Арагви,  бескорыстным
служением нам,  данным богом  царю  Теймуразу,  выказал благородный пример и
указал  вам  путь  беззаветного  служения  "богоравному".  Мы  же  возжелали
проявить милость к  верным витязям трона  Багратиони и  принять попечение об
охране владений ваших. Меч наш не вложим в ножны, пока не восторжествуем над
тьмою, ниспосланной адом.
     Зураб,  стоя на ступеньке возвышения, умиленно взирал на сладкоречивого
царя.  Мераб и Тамаз Магаладзе благоговейно осенили себя крестным знамением,
предвкушая согласие царя наградить их за преданность владением, сопредельным
Носте,  славящимся  тутовой  рощей  и  речкой,  изобилующей  форелью.  Квели
Церетели,  вспомнив о разорении своего замка, в приливе восторга облобызался
с  князем  Качибадзе,  присвоившим  у  него  два  виноградника  и  мельницу.
Мачабели,  забыв о  похищении у него Эдишем Вачнадзе красноволосой,  которую
сам метил себе в  наложницы,  сжимал соперника в  объятиях.  Потрясения двух
десятилетий казались сейчас владетелям Картли и Кахети страшным сном,  и они
возликовали:  то,  чего  не  смог  достигнуть  слишком  изворотливый Шадиман
Бараташвили, стало возможным благодаря несгибающейся воле Зураба Эристави.
     Царь расчувствовался:  как не походила предельная почтительность князей
на  своеволие Саакадзе.  Перед ним  запрыгали огненные слова,  выстраиваясь,
будто лучники, в стройную колонну:

                Если витязь благородный
                Меч отдаст, царю угодный,
                Станет в битве всенародной,
                Как Ахилл, рукой не слаб!

                Воспоем стезю героя!
                Новая предстанет Троя!
                Силы царские утроя,
                В битву ринется Зураб!

     Сорвав с  воротника крупную жемчужину,  Теймураз прикрепил ее  к  эфесу
меча Зураба.  Единение царя с князьями достигло своего апогея, гремели дапи,
звенели пандури.  Зураб сиял.  В гуле восторженных голосов ему слышался звон
льдинок,   будто  духи  Арагви  уже  сооружали  провидцу,  владетелю  черной
медвежьей лапы, сжимающей золотой меч, горский трон.

     И  не  заметили,  как  сгинул день.  Блики заката багровели,  предвещая
ненастье.  Глухо журчала вода,  вращая колесо водяной мельницы, и терялась в
сумрачной  лощине.  Едва  виднелась каменистая тропа,  взлетая  к  оружейной
башне, где пылал костер, освещая людей, выносящих из башни охапки клинков. У
начала тропы белел высокий кол, а на нем торчал череп.
     Деревня Чала  жалась  к  каменистым отрогам,  от  мицури  -  землянок -
тянулся едкий дым очагов.  Лай собак то  обрывался,  то  вновь несся со всех
сторон. В полумгле звякали цепи, слышались отрывистые голоса.
     Около водяной мельницы столпились крестьяне.  Эти сумерки,  вечер, ночь
принадлежали еще им, а завтра они уже будут безмолвны, как это облако.
     Завтра!  Оно  было  неотвратимо.  С  первым  светом мсахури раздадут им
оружие, ударят дапи, и перед строем дружинников Чала кичливо проедет молодой
князь Джавахишвили.  Он  поведет их на Базалетское озеро,  куда уже выступил
старый князь с передовой дружиной, составленной из месепе и глехи, обученных
на Дигомском поле. Наверно, они уже в Душети.
     А  завтра тут взметнется княжеское знамя:  над белыми горами серебряный
меч.  Легкий шелк, легче тумана, а давит, как рухнувшая скала - молодой лес.
На заре пророкочет княжеская труба,  призывая на бой.  Против кого?  Страшно
подумать... против Моурави!
     Будь проклята эта ночь!  Остановись,  мельничное колесо! Может, и время
остановится с тобой! Пусть продлится ночной мрак! Не надо солнца! Между двух
белых гор оно на  княжеском знамени!  И  лучи его острее копий!  Раскаленных
копий! О-о-о, на кого нацелены они? Страшно подумать... на Моурави!
     Душная ночь в Чала. Близится кровавый день Базалети.
     - О-о-о, люди! Что делать? Как поступить?
     Мнутся крестьяне,  не  зная,  на  что решиться.  Рослый парень в  гневе
срывает с головы папаху, швыряет наземь:
     - Прямо скажу, идти с князем против Моурави - измена Картли!
     - Э-э,  Закро, когда поумнел? - буркнул сын мельника, опасливо озираясь
на башню.
     - На Дигоми поумнел. Когда прыгнул через ров, подумал: "Клятву верности
Моурави даю".
     - А когда клятву давал, о жене, матери, отце думал?
     - Отец согласен...
     - Что согласен? Под ярмом ходить?
     Плотно обступают крестьяне негодующего Закро.
     - Или красавицу дочь на позор отдать?
     - Может,  жену свою ты сборщику подаришь? Давно проклятый на Тинико так
смотрит, как ястреб на голубя!
     - Напрасно пугаете!  -  твердо сказал