ан всегда был открытым противником, он не
вторгался,  как Зураб,  в мою душу, не учился у меня воинскому искусству, не
навязывался в друзья.  А сейчас,  Шадиман прав, дело у нас общее: ни ему, ни
мне  Теймураз не  нужен,  ибо  для  этого кахетинского царя  Картли навсегда
останется падчерицей.  Если не удастся Шадиману вернуть царя Луарсаба,  -  а
его  наверно  не  вернуть,  как  не  вернуть  вчерашний день,  -  он  должен
ухватиться за имеретинского царевича,  ибо утопающий хватается с  одинаковой
радостью и за бревно и за тростинку.  А духовенство?  Будет за Теймураза. Но
если...   обещать  некоторым  власть  и   умело  натравить  на   кахетинских
церковников?.."
     Любезный его ответ Шадиману дышал искренним доброжелательством:

     "Нет сомнения,  дело у  нас общее.  Но,  дорогой Шадиман,  у меня также
остался в  Метехи верный человек,  -  сейчас тебе об  этом можно сказать,  и
потому знаю о жаркой схватке князей с шакалом.  Владетели наотрез отказались
поддержать алчное желание Зураба разгромить Марабду, ибо ты, как они сказали
царю, всю жизнь яростно боролся с Георгием Саакадзе за княжеские привилегии.
     Теперь подумай,  дорогой:  узнав,  что  ты  оказываешь мне  помощь,  не
ринутся ли они на твой замок?  Конечно,  ринутся!  Ибо им недешево обходится
благородный порыв защищать чужой замок.  Поверь мне,  Шадиман,  я лучше тебя
изучил твоих князей и  потому из дружбы к тебе,  блистательному,  никогда не
воспользуюсь желанием мастера  "ста  забот"  помочь  "барсу" из  Носте.  Мое
пожелание:  дожить бы нам с тобою до возобновления нашей исконной борьбы,  и
тогда четыреста клинков марабдинцев да пригодятся тебе против азнауров!
     Но  если удастся найти настоящего царя,  то,  как не  раз говорил:  "от
Никопсы до  Дербента!"  Вместе,  князь,  возвысим любезное нам обоим царство
Картли..."

     "Значит, с Шадиманом? Да! Пусть умчатся, как дым, колебания! Разве не я
утверждал:  если надо для народа -  всем должен стать!  На все решиться!  Не
щадить ни себя, ни близких, ни врагов! Рушить преграды! И... пусть прольется
кровь. Она всегда будет литься, пока живет несправедливость".
     Георгий вздрогнул,  кто-то  настойчиво повторял его имя:  "Пьют за  мое
здоровье... Где? В замке могущественных князей!"
     Стоя,  Саакадзе высоко поднял чашу  и  искренне пожелал процветать духу
витязей в юном поколении мужественной семьи Мухран-батони.
     Праздничный обед кончился. Моурави обнял и трижды облобызал Кайхосро:
     - Чадо мое,  сколь ты любезен моему сердцу!  Кайхосро Мухран-батони,  и
никто другой, оправдает мои чаяния.
     - Моурави, ты не ошибся, ибо мое желание стать достойным твоей любви. -
Кайхосро,  помолчав, добавил: - Окажи нам честь, проверь мои приготовления к
встрече с шакалами и лисицами.
     Дневной  пир  закончился в  саду.  Молодежь  танцевала на  разостланном
огромном ковре, похожем на голубое озеро, окаймленное зарослями роз.
     Дато увлекся лекури так,  словно приехал на свадьбу,  а не на серьезную
беседу. Не отставал и Гиви, захваченный веселостью и красотой княжон.
     Пришли из  деревень моподые и  пожилые,  пришли и  старики.  Дружинники
показывали ловкость в  борьбе  и  стрельбе из  лука.  Стройные девушки пели,
танцевали и грызли преподнесенные им сладости.  Разостлали добавочные ковры,
выкатили бурдюки,  на  огромных подносах вынесли  всевозможные яства,  щедро
угощая крестьян.
     Наигрывая на гуда-ствири, седой старик пел сказ о льве и шакале.
     Около Моурави,  окруженного князьями, поставили золотой кувшин с вином,
хранившимся в  марани  шестьдесят лет.  Фрукты и  сладости подали в  ажурных
серебряных вазах.  Золоченые чаши,  украшенные тонкой  резьбой и  старинными
изречениями, отражали последние лучи уходящего солнца.
     Задумчиво смотрел на игру лучей Саакадзе: "Может, и мое солнце сверкает
последними лучами?  Но  откуда  такое  сомнение?  Откуда?  Разве  не  должно
произойти  решающее?   Или  мы,   азнауры,   победим  Теймураза,  или  будем
уничтожены.  Да,  другого выхода нет!  С  кахетинцами почти все  картлийские
князья,  предводительствуемые шакалом из  шакалов,  и  с  ними  тысячи тысяч
дружинников..."
     - ...Тогда лев сказал, - продолжал сказ старик: - "Сколько не вой шакал
- за львиный рык никто не примет..."
     "Может,  старик прав,  - продолжает думать Саакадзе, - сколько Зураб ни
воет, меня ему не победить!.."
     - ...Тогда шакал от  злости дерево стал грызть.  Лев засмеялся и  такое
бросил:  "Шакал из шакалов,  когда с моим дедом один твой предок так спорил,
дерево от его зубов зашаталось. Только от злобы шакал не замечал..."
     "Странно -  старик,  наверно,  о  Зурабе повествует".  Саакадзе оглядел
присутствующих:  все,  от князей до крестьян, с жадным любопытством смотрели
на сказителя.
     "Да,  богат я родней:  дочь моя - Мухран-батони; другая дочь - Эристави
Ксанская, тоже могущественная фамилия; сестра - царица Картли; Тинатин, жена
шаха  Аббаса,  -  сестра  Луарсаба,  моего  зятя,  -  значит,  и  шах  Аббас
родственник.  И  еще:  жена  моя  Русудан -  сестра  шакала  Зураба Эристави
Арагвского.   Зураб,   зять  мой,  женат  на  дочери  Теймураза  Багратиони,
следовательно,  царь-строптивец тоже мой родственник!..  Не слишком ли много
фруктов на одном дереве?"
     - ...как  ни  крепко стояло дерево,  все же  зашаталось.  Один шакал от
злобы не замечал.  Лев в сторону прыгнул,  и шакал тоже такое хотел,  только
поздно собрался:  с  шумом  упало  дерево,  а  под  ним,  с  последним воем,
распластался шакал и синий язык высунул.
     Оторвав жемчужную пуговицу от ворота, Саакадзе протянул старику:
     - Воз