в уже выехали из  ворот?
Бисмиллах,  я  тоже устал,  но  повеление хана должно быть выполнено!  Или у
слуги князя две головы?
     Кони пятерых, уже оседланные, стояли во дворе. Каково же было удивление
и радость сарбазов, когда Керим роздал им монеты, золотые изделия и вдобавок
каждому по пяти аршин сукна и по пяти - шелка.
     - О, еще бы! Мы за ага Керима поскачем хоть в огонь!
     Керим засмеялся:
     - Огонь тут ни  при чем.  Вам только придется сопровождать меня и  двух
пленных.
     Стража безмолвствовала:  кто  посмеет противоречить ага  Кериму?  Но...
почему пленным позволяет увезти столько вещей?  Разве плохо было бы поделить
их между стражей?
     - Не плохо,  -  прошептал старший, - но, видно, хан сам решил присвоить
богатство царя гурджи.
     Вспыхнули факелы.  Сарбазы помогли Датико навьючить на  четырех лошадей
тюки и  сундуки.  Стража угрюмо следила,  как  из  ворот выехали Керим,  два
грузина и пять всадников.
     Едва  доехав до  караван-сарая,  Керим вполголоса сказал сопровождающим
его,  что сюда должны прибыть пять десятков, чтобы принять задушенного царя.
За стеной кто-то протяжно застонал.
     Страх обуял сарбазов.  Может, ага Керим позволит им не въезжать во двор
караван-сарая?
     Кто-то,  закутанный в черный саван,  бесшумно отделился от стены и взял
под уздцы вздыбившегося коня Баака. Сарбазы отпрянули.
     Тут  Керим проявил милосердие и  сказал сарбазам,  что  он  и  без  них
обойдется,  пусть  они  скачут прямо  в  Исфахан.  Как  подхваченные вихрем,
умчались всадники от страшного караван-сарая.
     - Арчил!  -  воскликнул Датико, обнимая сына. - В каком горе мы с тобой
встретились!
     Молча взял Керим под уздцы княжеского коня,  и все кружным путем, через
мост, по оврагу, направились к домику Тэкле.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

     - Но,  Моурави, почему в такой суровый час ты отвергаешь нашу помощь? -
Недовольство Кайхосро заметно возрастало. - Разве злобный мечтатель Теймураз
и его кровавый сподвижник Зураб друзья нам, Мухран-батони?
     Столкновение  с  царем  Теймуразом  становилось  неминуемым.   Но  царя
встречают  по-царски:  побольше  клинков,  побольше  засад!  Впрочем,  кроме
клинков,  необходима и дальновидность. Поэтому Георгий Саакадзе и Дато всеми
мерами старались удержать владетелей от  рискованного шага.  Еще  колеблясь,
Георгий все более убеждался, что без откровенной беседы не обойтись:
     - Любезный моему  сердцу Кайхосро,  помощь ваша  может  быть  для  меня
спасением, но... надо смотреть правде в глаза, - для княжества Самухрано это
может оказаться если не  гибелью,  то  большой бедой.  Давно Теймураз и  его
клика точат зубы на богатые владения князей Мухран-батони.  Не в силах также
забыть  кахетинец,  что  ты,  Кайхосро,  был  желанным правителем Картли,  -
значит, не утратил возможности с почетом вернуться на престол. Так вот, если
судьба отвернется от  меня,  то ваша боевая помощь Георгию Саакадзе послужит
царю-стихотворцу выгодным предлогом напасть на владения Самухрано.  Здесь он
с наслаждением будет творить шаири и маджамы,  но не пером, а мечом, и не на
бумаге,  а  на  полях.  Мне же  для дальнейшей борьбы необходимо сохранить в
целости  княжество Мухран-батони.  По  этой  причине и  от  помощи  Ксанских
Эристави отказался.
     - Моурави! - воскликнул Кайхосро. - Тебя ли я слышу? Никогда перед боем
ты не сомневался в своей победе!
     - Ты прав. Перед боем с врагами Картли - Ираном и Турцией - да! Тогда я
твердо  знал,  что  останусь победителем.  А  сейчас...  тяжело выговорить -
предстоит сражаться с народом Картли. Выходит, братская война.
     Судорога пробежала по  его лицу,  и  Кайхосро это показалось странным и
непривычным.
     - Мой Георгий, а не с княжескими рабами?
     - На Дигоми, дорогой Вахтанг, я не проводил различия между азнаурскими,
княжескими и царскими дружинниками. В каждом я видел только обязанного перед
родиной.  Я  любил  их,  заботливо,  как  отец,  оберегал,  развивая  лучшие
качества: мужество, преданность родной земле и благородное чувство дружбы. Я
говорил им  о  мече и  коне,  как о  неотъемлемых спутниках обязанного перед
родиной. Я учил страстно ненавидеть врага. Я учил их тонкости боя, не щадить
против тебя стоящего.  Учил -  врагов не считать!  Нападать и побеждать! И в
знак  благодарности обязанные  платили  мне  восторженным преклонением.  Они
клялись в вечной верности,  клялись при первом взмахе меча Носте бросить все
и бежать ко мне,  чтобы, сражаясь рядом со мною, отдать жизнь за победу. Мою
победу!  Я верю им.  И хоть и не совсем рассчитываю только на их оружие,  но
знаю! Кто не сможет драться со мною рядом на этой стороне поля битвы, тот не
станет и на той. И никакие угрозы князей не помогут... Так обязанные клялись
мне...  Нет...  они не  останутся на  противоположном берегу реки,  бурлящей
ненавистью. Если... если не произойдет...
     - Чуда? - Вахтанг прищурился. - Ждешь чуда?
     - Прямо скажу: надеюсь на любовь народа!
     - И  я  прямо скажу:  не надейся.  Княжеские дружинники подымут на тебя
оружие.
     - Все?  Нет,  Мирван,  это  немыслимо!  Это  означало бы  крушение моих
надежд.  Пусть не все,  но многие не подымут...  не смеют поднять.  Не я  ли
вдохнул в них чувства витязей? И что тогда значат их клятвы?!
     - За семьи страшатся, - смущенно проговорил Вахтанг.
     Саакадзе не  возобновлял разговор.  "И  самые благородные из князей,  -
думал он,  -  мало что смыслят в горе народа, в его радости, в его гордости.
Разве ополченцы не  пришл