тствовать светлому царю, царице, князю
и...  Но  мои глаза уже видят красивый дом.  Да не оставит нас удача!  Пусть
никто из гулабцев не обнаружит караван! О имам Реза!
     Торопливо дернув  поводья,  Керим  поспешно свернул  в  глубокий овраг.
Солнце подымалось такое красное, словно проливало сок граната. На дне оврага
белели кости верблюдов.
     Караван медленно выполз  из  оврага  и  остановился перед  бывшим домом
гречанки. Тень от глинобитного забора неровно лежала перед верблюдами. Керим
ключом открыл ворота,  и караван вошел во внутренний двор.  Было тихо. Арчил
вынул  маленький плоский  кувшинчик ширазского вина,  кожаный стакан  и,  по
грузинскому обычаю,  предложил другу вылить за спасение знатных и  незнатных
картлийцев.
     - О святой Георгий, пусть сопутствует нам удача! Аминь!
     - Иншаллах!..

     В  тот  час,  близящийся к  рассвету,  когда Керим рассказывал купцам в
караван-сарае  последнюю  притчу  о  разбойнике Альманзоре,  из  чапар-ханэ,
отстоящего  от   Гулаби   в   шести   фарсахах,   вылетел  на   свежем  коне
Рустам-Джемаль-бек.  Десятки скакунов и не меньшее число чапар-ханэ остались
позади, он не терял ни одной секунды, как не теряют в пустыне ни одной капли
воды.  Для  него  сейчас время  и  вода  были  в  одной цене:  они  помогали
преодолеть пространство,  разграничивавшее его  позор и  славу.  С  избытком
познав шипы  позора,  бек  был  охвачен страстным желанием в  такой же  мере
вкусить плодов славы.  Даже  в  стуке  копыт слышались ему  призывные слова:
"Правитель Казвина!  Правитель  Казвина!"  -  и  он,  беспрестанно вскидывая
нагайку, обжигал коня.
     На  всем  протяжении пути,  проложенного калантарами по  повелению шаха
Аббаса  между  Исфаханом и  Гулаби,  во  всех  чапар-ханэ  гонцов с  особыми
полномочиями шаха ожидали вода и свежие кони.
     Рустам-Джемаль отлично знал,  что  юзбаши  из  шах-севани и  московские
сокольники во главе с сотником,  предводимые придворным ханом, направились в
Гулаби по другой,  дальней дороге,  где,  конечно, не было ни чапар-ханэ, ни
воды,  ни скакунов. Он намного опередил русских, но все же мчался вперед как
одержимый.
     Когда Керим и  Арчил,  благополучно выведя караван с драгоценным грузом
из   караван-сарая   Тысячи  второй  ночи,   двигались  к   дому   гречанки,
Рустам-Джемаль в  тот же час достиг Гулаби.  Он так властно постучал ножнами
сабли в  ворота,  так огрел нагайкой сторожевого сарбаза за  медлительность,
так яростно разнес выскочившего из крепости онбаши за неповоротливость,  что
предъявление им  фермана шаха  Аббаса хану  Али-Баиндуру было  уже  излишней
роскошью.
     Али-Баиндур  с  завистью смотрел  на  представшего перед  ним  шахского
посланца.  Рустам-бек,  баловень судьбы,  всегда был заносчив и надменен, но
сейчас его высокомерие достигло предела. Он, откинув голову и выпятив грудь,
явно  подчеркивал  презрительной  усмешкой  свое  превосходство  над   ханом
Али-Баиндуром. Голос чапара звенел, как дамасская сталь.
     - Какое повеление шаха привез ты, Рустам-бек?
     - Я -  бек Джемаль! Советую запомнить тебе, хан, мое настоящее имя. Оно
обнаружилось несколько дней назад. Раньше я жил под вымышленным.
     - Бисмиллах, Джемаль-бек, для чего обнаружилось оно?
     - Для того, чтобы выполнить то, что шах-ин-шах доверил мне!
     - Что доверил тебе, Джемаль-бек, шах-ин-шах, великий из великих?
     - Дело  Ирана!  В  Гулаби  следуют сокольники Московского царства.  Наш
милостивый шах  Аббас  решил  избавить царя  гурджи  Луарсаба от  мук.  -  И
Рустам-Джемаль выразительно провел пальцем по шее.
     - От земных мук, о бек?
     - Во славу аллаха, да!
     - Велик  шах  Аббас!  -  обрадованно  воскликнул  Али-Баиндур,  готовый
расцеловать приятного вестника.  Рустам-Джемаль надменно сделал шаг  назад и
покачнулся,  -  он  не смыкал глаз с  того момента,  когда чуть не смежил их
навеки.
     - Помни, хан, повеление шах-ин-шаха да свершится завтра. И да будет все
скрыто от остальных,  дабы,  разойдясь по Ирану,  они говорили бы про змей в
саду Гулабской крепости и... ни слова про твою ловкость.
     - О  упрямый джинн,  гурджи-царю и тут повезло!  Разве не лучше было бы
скорее подняться в башню и...
     - Не  лучше,  ибо шах повелел так!  И  не позднее чем сейчас ты пошлешь
навстречу русийским освободителям скоростных гонцов  с  печальным известием.
Пусть  донесут до  слуха посла Тюфякина,  что  слишком неосторожен был  царь
гурджи:  поддавшись очарованию роз,  он уснул в саду,  забыв о змеином жале.
Гяуры-сокольники поспешат в  Исфахан.  Эта  весть ввергнет в  отчаяние "льва
Ирана",  он  даже объявит трехдневный траур.  И  князь Тюфякин поведает царю
Русии  о  доброй  воле  шаха  Аббаса,  пожелавшего выполнить желание  своего
северного брата, и о злом роке, неизменно подстерегающем не только рабов, но
и властелинов на коротком пути, именуемом Жизнью.
     Али-Баиндур  безмолвно приложил  к  губам  шахский