вшим в  воду
алмазам, притчи из Тысячи второй ночи?
     - Кажется,  мой Керим.  И  если бы  не двадцать взятых в  караван-сарае
верблюдов,  что тащатся за нашими конями, сгибаясь под тяжестью поклажи, то,
клянусь влахернской божьей матерью, ночь встречи с исфаханскими купцами была
бы подобна видению на Майдане чудес.
     Мечтавший об оазисе Арчил с наслаждением вдыхал запах зарослей. Свернув
на извивающуюся среди высоких папоротников и тростников тропу, Керим потянул
за повод верблюда-вожака, и остальные, соединенные крепкой веревкой, покорно
двинулись за вожаком.
     Не звенели колокольчики,  - из осторожности Керим срезал их, и песни не
пелись: тишина надежнейший щит для тайного дела.
     Керим приподнялся на стременах,  раздвинул,  вспугнув розового скворца,
папоротник и стал вглядываться в знакомую даль. Взмахнув нагайкой, он выехал
на косогор,  откуда в желтовато-лиловой дымке едва виднелись на безжизненной
равнине   зловещие   башни   Гулабской   крепости.   Словно   обрадовавшись,
всколыхнулась едкая пыль, густой завесой укутав караван.
     Арчил поперхнулся и, откашливаясь, выругался:
     - Сатана, перестань щекотать мои ноздри!
     - Лучше, друг, аллаха вспоминай в этот час!
     - Э,  Керим,  оба хороши!  Что,  над ними "лев Ирана" саблю вскинул или
царь Теймураз - гусиное перо, что все ссорятся?
     Не  ответив,  Керим  рассек  нагайкой  воздух  и  рысью  проехал  вдоль
каравана,  еще раз тщательно пересчитав сундуки,  малые и большие вьюки. "Да
сохранит аллах от  потери хотя бы  куска веревки,  ибо  сказано:  "Не забудь
вернуть в целости взятое на время..."
     Придержав коня, Арчил пропустил караван мимо и тоже пересчитал поклажу:
"Не  отвязался ли,  защити святая Мария,  тюк или сундук?"  Ведь драгоценный
груз  должен  быть  тщательно  пересчитан  и  стоимость  его  в  свое  время
возвращена купцам  золотыми  монетами или  слитками.  Видит  бог,  не  легко
благородному Кериму стать похитителем!  "Что ж,  кто крепко любит,  и  не на
такое  решится.  Вот  Моурави...  Хорошо,  весь  груз  удалось  навьючить на
двадцать верблюдов. Меньше хлопот и не так заметно".
     - Уже как на  подносе главная башня Гулаби.  Чтоб ей рассыпаться пылью!
Конечно,  не  раньше,  чем мы выведем светлого царя Луарсаба,  неповторимого
князя Баака и моего отца, преданного царю Картли азнаура Датико.
     - Да  будет над нами улыбка Мохаммета!  На  этот раз никто не осмелится
помешать тому, что угодно властелину неба и земли.
     - Аминь!
     - Иншаллах!
     - Не могу забыть,  дорогой,  как ты шейхом притворился, до сих пор смех
душит!  И  разговор свой так переменил,  что даже я  сомневался:  ты ли это?
Оказалось - ты!
     - Свидетель Аали,  и меня тревожило сомнение:  ты ли это,  мой духовный
брат,  или слуга из Тысячи второй ночи?! Пусть будет над нами улыбка аллаха:
мы - снова мы!
     - Как думаешь, купцы пошлют погоню?
     - Лучше,  Арчил,  услаждай наш путь рассказами о любовных радостях.  Но
настанет час,  когда  царь  Луарсаб возместит убытки с  большой прибылью,  и
купцы  восхитятся сильным восхищением,  ибо  сладость добычи  сильнее горечи
утраты.
     - Но почему,  мой Керим, молчишь? Как рассчитываешь подкупить гулабских
скорпионов?
     - Аллах послал мне мысль, и я от нее не отвернулся. Раньше избавлюсь от
Селима.  И  когда  проклятый Али-Баиндур  без  промедления ринется созерцать
привезенное нами богатство,  крепость опустеет, как выпотрошенная тыква, ибо
сарбазы,  получив от меня золото,  парчу,  бархат и жемчуг для передачи моей
несуществующей хасеге,  постараются не допустить своих коней до Исфахана. Да
будет известно: присвоить чужое богатство и скрыться с ним не только легкое,
но и приятное дело.
     - А если побоятся и...
     - Вернутся в  Гулаби?  О-о!  Пятихвостый шайтан  поможет  им  разодрать
одежды,  исцарапать самим себе лица и  лживо поклясться:  "Свидетель пророк!
Разбойники,  ограбив нас, чуть не убили за сопротивление!" И, зная "радости"
Гулаби,  эти  сарбазы предпочтут бегство возможности лицезреть Али-Баиндура.
Других я  разошлю десятками в ближние поселения для покупки коней.  Я дам им
тугие кисеты,  набитые соблазнительными абасси.  Также отдельно они  получат
монеты для кейфа. Пять дней жизни их будут услаждать в запретных ханэ опиум,
каве и  танцовщицы.  Розовые тени грез угоднее черных теней действительности
даже праведникам.  Иншаллах, сарбазы забудут на пять дней о конском майдане,
где ржание скакунов напоминает о кровавых битвах и тяжелых странствиях.
     - А вдруг догадаются?
     - О  Аали!  О  Мохаммет!  Вы  наградили бедняков  вечным  стремлением к
богатству.  Через  пять  дней  сарбазы купят плохих меринов и  вкусят редкую
радость, ибо, присвоив половину содержимого кисетов, они не будут торопиться
в надоевшее им Гулаби. А когда возвратятся в опустевшую крепость, огорчатся,
что напрасно затратили абасси на меринов, и постараются вернуть затраченное.
     - Но  кто-нибудь  из  стражи  должен  остаться в  Гулаби,  иначе  могут
заподозрить.
     - Иншаллах!  Задержатся те,  кто ради меня готов огонь глотнуть.  Но их
тоже  одурманю волшебным туманом из  вьюков  шахских купцов.  Святой Хуссейн
проявит ко мне приветливость,  ибо совершил я  временную кражу ради спасения
царя Луарсаба, замученного и навсегда ограбленного шахом Аббасом.
     - А ты забыл об евнухах