имущества. Три
первых отдай мне,  а  четвертое пойди сейчас на базар и возьми у нечестивого
соседа твоего гяура.  Да  будет  твоим то,  что  давно восхищает твой  глаз.
Поспеши, ибо с каждым днем...

     Но  тут  шейх  увидел,  что  слуга снова внес на  подносе дастархан,  и
скромно умолк.
     А  когда  на  дне  маленьких фаянсовых чашечек осталась одна  гуща,  он
продолжал:

     - ...с  каждым днем драгоценностей в лавке гяура становится меньше.  Не
забудь скамейку,  на которой он сидел, ибо сказано; если в лавке нет товара,
незачем в  ней сидеть".  О великий везир,  как смел я ослушаться аллаха,  да
прославится мощь его,  и  не  принять дара священного?  Я  тотчас побежал на
базар и сделал то, что сделал.
     И Хассан распростерся перед везиром.
     - Благочестивый Хассан,  удостоенный посещения аллаха,  да  пребудет  с
нами его благословение!  Встань, иди с миром и владей всем, что подарил тебе
аллах!
     - Во имя всемогущего,  великий везир!  -  воскликнул гяур.  - Как можно
придавать значение снам?  Пусть багдадский вор надушил бы  рот свой,  прежде
чем осквернить твой слух ложью,  ибо завтра ему во сне аллах подарит любимую
жену калифа, и он пролезет в гарем и возьмет ее...
     - Чужеземец,  - сказал везир, - тебе простительно не знать наши законы:
ни одному правоверному не может присниться сон во вред калифу.  Иди с миром,
молись своему аллаху,  и я от души желаю, чтобы твои молитвы усладили святые
уши,  и да будет щедрость его подобна проявленной к Хассану-аль-Хассибу.  Да
услышит мое решение господин мой Сулейман-бен-Дауд!
     Еще не успело затихнуть восхищение мудрым судом везира, как правоверные
с жадным любопытством снова заполнили судилище.  Ибо на следующее после суда
утро раздался на базаре крик Хассана,  и сбежавшийся народ увидел,  что гяур
перетащил к себе ночью весь товар Хассана и торговал им, как своим.
     И Хассан, кипящий гневом, прибежал к великому везиру.
     Выслушав дело, везир сурово посмотрел на гяура и сказал:
     - Гяур,  жертва неосторожности,  что ты сделал? Знай, воровство в нашей
стране не  имеет снисхождения ни  для купцов,  ни  для знатных,  ни даже для
гостя, и поступок такой по меньшей мере карается отсечением правой руки.
     - Великий везир, - смиренно ответил гяур, - ты справедлив. И как можешь
ты думать, что я не знаю, сколь строг суд твоей страны? Ты, о благочестивый,
наставил меня  на  путь истинный,  ты  посоветовал выпросить у  моего аллаха
милости,  подобно Хассану.  Вчера перед сном я горячо молился: "Аллах мой, -
сказал я,  - посмотри, какой добрый аллах у Хассана, он воистину по-аллахски
вознаграждает своих правоверных.  Да  не будет сказано,  что ты слишком слаб
для помощи в моем несчастье".  Помолившись так, я заснул крепким сном. Вдруг
слышу: "Вставай, мой сын, попавший в беду в чужой стране!" Вскочил - и вижу:
надо мной летает мой аллах в золоченых сандалиях.  "Аллах мой! - закричал я.
- Стань на  землю,  чтобы я  мог простереться перед тобой!"  -  "Сын мой,  -
сказал аллах,  -  по законам неба,  аллахи не должны касаться земли, дабы не
пристали к их стопам грехи человека. И если кто осмелится сказать, что видеп
аллаха стоящим на земле,  плюнь ему в глаза и вели надушить рот. Также у нас
считается неприличным делать подарки на  чужой счет.  Но  раз  мой  сосед по
седьмому  небу,   аллах   мусульманский,   неучтиво  коснулся  кисета  моего
подданного,  неизбежно и мне ответить тем же,  иначе могут усомниться в моей
силе,  -  а сейчас для этого совсем неподходящий час,  ибо можно поставить в
затруднительное положение  миссионеров,  привлекающих ко  мне  поклоняющихся
мне. Иди, сын мой, - продолжал аллах, нежа мою голову золоченой сандалией, -
и  сделай  при  посредстве четырех предметов одно  то,  что  сделал с  тобою
Хассан.  Не забудь взять у него аршин,  ибо сказано:  незачем держать аршин,
когда нечего мерить..." О великий везир, как смел я ослушаться моего аллаха?
И не ты ли благосклонно высказал мне пожелание?
     - Гяур,  - сказал везир, поймав на лету ресницу, выпавшую из его век, -
я  не  слышал о  заключении дружественного союза  между  аллахами,  поэтому,
соблюдая учтивость,  каждый повелевает лишь у  себя,  не  вмешиваясь в  дела
иноземного аллаха.  О гяур,  гяур!  Мое пожелание должно исполниться в твоей
стране. Но ты чужеземец и мог не знать наших законов. Во имя господина моего
Сулеймана-бен-Дауда  я   поступлю  с  тобою  снисходительно,   а  не  как  с
обыкновенным вором:  Хассан-аль-Хассиб получит твой и свой товар обратно,  а
спрятанные тобою дома золотые монеты перейдут, как судебная подать, в сундук
калифа.  И ты должен немедленно покинуть нашу страну.  Иди с миром!  Одежду,
что на тебе,  прими в дар:  да не будет сказано, что в Багдаде нарушен закон
гостеприимства и гость отпущен голым, как обглоданная кость.

     - Поистине  необыкновенная притча!  -  воскликнул купец,  набивший свои
тюки тканями.
     - Да  не  допустит аллах до  такого сна  кого-либо в  караван-сарае,  -
угрюмо проговорил купец, везший драгоценности.
     - Иншаллах и  еще пять раз иншаллах!  Да пребудет с  нами благословение
всемо