| |
, - продолжал Тюфякин, - и что прикажешь -
то я до его величества донесу. А будет твоя шахская грамота, то и ее,
высокую и мудрую, передам. А будет твоя воля отпустить с нами царя Луарсаба,
то доставим его в царствующий город Москву, как твою великую милость.
- Хану Эмир-Гюне прикажу снарядить вас! Вот как грамоту закончу, то и
отпущу. Иншаллах! По моему посланию, ваш царь и мой брат пожалует вас! А
сейчас посол, повелеваю: отдели от своего посольства сокольников, дабы
отправились они с моими ханами в Гулаби для сопровождения желанного вам царя
гурджи Луарсаба до места, где ты, князь Тюфякин, со своими людьми дожидаться
будешь.
Послы вновь челом били шаху.
Через площадь галопом проносились кони-ветры. Немыслимый блеск камней
на их сбруе до боли слепил глаза, - словно хвост волшебной кометы зацепил
Майдане шах...
Пыль густым слоем покрыла лицо Рустам-бека, брови исчезли, а губы стали
серыми. Понукаемый погонщиками осел с трудом передвигал ноги. Окостеневшей
рукой бек по-прежнему сжимал хвост осла. Жертву позора, Рустама, на всем
пути через Исфахан сопровождали насмешки и оскорбления. Шаровары его
изодраны в клочья, плевков было столько, что он уже не ощущал их. Конные
сарбазы, окружившие бека, тоже не упускали случая поиздеваться над ним: на
перекрестках, гда особенно много скоплялось исфаханцев, неизменно один из
сарбазов, свесившись с седла, награждал Рустама подзатыльником, а лихой
юзбаши изощрялся в циничных шутках:
- Благодари аллаха, бек! Ты остался с тем, без чего гурии бесполезны
для правоверного! Лучше два персика и один шип, чем лавка в Багдаде!
Пройдя мост Поле Хаджу, процессия вступила в предместье Саадат-абад.
Справа и слева тянулись глинобитные заборы, людей становилось все меньше:
ютившаяся здесь беднота предпочитала не показываться на глазе сарбазам.
Наконец Исфахан остался позади. Пошли рисовые поля, потом потянулись
тутовые рощи.
Внезапно процессия остановилась у журчащего источника. Навстречу рысью
скакали всадники. Рустам-бек смотрел, мучительно напрягая зрение, и не
верил. К нему подходил советник шаха, грозный Эмир-Гюне-хан, за ним
телохранители вели горячившегося скакуна и несли богатые одежды.
Юзбаши скомандовал сарбазам, и двое из них бросились к Рустам-беку и
сбросили с него цепи, другие выстроились в ряд и отсалютовали ему саблями.
Рустам-бек, не в силах что-либо понять, приписывал видимое шуткам
шайтана. Эмир-Гюне-хан наставительно сказал:
- Во имя аллаха, здесь закончился путь Рустам-бека! Во имя аллаха,
здесь начался путь Джемаль-бека. Вместе с пылью смой с лица прошлое.
Рустам-бек рванулся к хану, намереваясь приложить к губам полу его
кафтана, но советник шаха строго остановил его:
- Остановись, неосторожный бек! Что можно было Рустаму, того нельзя
Джемалю! Во имя Аали, выполняй волю шах-ин-шаха!
- Велик шах Аббас!
Рустам-Джемаль наклонился к воде источника и смыл пережитый позор.
И тут, суетясь, цирюльник стал умащивать тело бека лечебным
благовонием, смочил розовой водой лицо, а телохранители шаха помогли надеть
ему парчовый азям и прицепили к шелковому поясу саблю. Дворцовый конюх
подвел скакуна. Рустам-Джемаль, не помня себя от счастья, вложил ногу в
узорчатое стремя и плавно опустился в седло; приложив руку к сердцу, он
слушал Эмир-Гюне-хана.
- Джемаль-бек, ты особый гонец шаха! Передашь Али-Баиндуру все то, что
я тебе скажу, когда мы тронем коней. Не изврати смысл священных слов
шах-ин-шаха: царь Гурджистана, стойкий Луарсаб, должен быть освобожден от
мук. Да избавит аллах Али-Баиндура от непослушания воле шах-ин-шаха!
- Воля шаха Аббаса священна! - воскликнул Рустам-Джемаль.
- Скачи в Гулаби, не считая времени. Конь твой должен обрести крылья!
Знай, крылья царю Луарсабу везут послы Московии. И помни, бек: каждый
выигранный час приблизит тебя к Казвину, ты, вместо Булат-бека, будешь его
султаном. Так пожелал шах Аббас!
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ТЫСЯЧА ВТОРАЯ НОЧЬ
- Ай балам! Ба-ла-амм! - хрипло тянул караван-баши, старась подбодрить
купцов, уже отчаявшихся увидеть в безбрежных песках хотя бы ту воду, которая
возникает и исчезает по желанию насмешливого дива.
Даже семь бывалых погонщиков, вытянув коричневые шеи, жадно впивались
воспаленными глазами в неровные гряды барханов, за которыми им чудился
оазис: тени пальм и притаенное журчание родника.
Монотонно звеня колокольчиками и устало перебирая кривыми ногами по
сыпучему песку, медленно тянулись верблюды, влача за собой бесформенные
тени. Густое оранжевое солнце терялось в лиловых далях, и лучи, словно
раскаленные копья, оброненные всадниками, усеивали пустыню.
- Иншаллах, мы до мрака достигнем конца мертвой дороги и насладимся
прохладой в первом караван-сарае, - с трудом проговорил грузный купец,
поднося к запекшемся губам пустой кожаный сосуд.
- Иншаллах! - вздохнул купец с лицом цвета корицы, ощущая во рту
солоноватую пыль.
- Иншаллах! - с надеждой повторил юркий купец, полой халата вытирая
лоб, высохший, будто корка дыни. - Мы должны скоро услышать долгожданный,
как любовный крик, лай собак, если даже назойливый песок засыплет нам...
скажу учтиво - уши.
Остальные купцы, изнывая от зноя, молча смотрели на небо, казавшееся
обладателю большого тюрбана треснувшим аметистом, вокруг которого, как
представлялось владельцу полосатых тюков, разорванным шелком змеился
коралловый туман.
- Ай балам! Ба-л
|
|
