ицу
свою в жены царю Симону, - это пусть, их семейное дело; но совсем взбесился;
непременно требует голову Георгия Саакадзе!..
     - А что еще везешь?
     - Тебе  мало?   Может,   палача  тоже  в   корзине  должен  для  твоего
удовольствия тащить?
     - Ах ты,  верблюд ободранный! Наверно, ишака обременяешь не палачом для
себя, а монетами для Шадимана!
     И   помрачневшие  ополченцы  без   церемоний  повытряхнули  из   корзин
содержимое, но, кроме сыра, лепешек, старого кувшина с домашним вином и двух
тощих кувшинчиков с маслом и медом,  ничего не нашли.  Тщательно осмотрели и
потник.
     Не  обращая внимания на  ополченцев,  старик  принес  в  чаше  воду  из
родника, разломил лепешку и кусок сыра и спокойно принялся за еду.
     Не зная, как быть, ополченцы в нерешительности топтались на месте. Жаль
стариков,  собравших последнее для сына. У них тоже дома остались старики, и
разве они  не  болеют за  своих сыновей?  Но  можно ли  с  такими сведениями
пропускать?  А  что нового в  этих сведениях?  Ничего.  Но  не  умолчал ли о
важном? Не похоже. Даже лишнее про голову Георгия старый козел наболтал.
     Старик встал,  вытер ладонью усы  и  спросил,  как решили -  вперед ему
ехать или повернуть ишака назад к Марабде?
     - А ты как хочешь?
     - Мое желание ни при чем! Бог уже, наверно, решил, как ему удобнее.
     - А может, черту такое дело ближе?
     - Непременно  так.  Один  раз  было  такое:  дед  моего  отца  сто  раз
рассказывал,   пока  все  семейство  на  сто  лет,   как  свою  фамилию,  не
запомнило...  Кто не знает,  какое доброе сердце держат князья к крестьянам,
особенно к  бедным кма?  Сборщик,  чтоб ему на этом слове в блестящего ишака
превратиться, так старается для князя, для себя тоже, что, как ни дели муку,
все равно с  ползимы голодаем...  Посмотрела бабушка моего отца в кидобани и
застонала;  на дворе лишь вчера снег растаял, а муки и на три дня не хватит.
Думали,  думали:  к князю пойти -  прогонит, одно твердит: "Так делите долю,
чтобы до нового года хватило",  а как делить,  на своем хлебе не показывает.
Тогда  бабушка моего отца  говорит дедушке моего отца:  "Знаешь,  Варам,  не
иначе,  как придется тебе пойти к брату,  он,  наверно, может одолжить мешок
муки".  - "Откуда знаешь, что может? Или его князь с ума сошел и на всю зиму
долю дал?" -  "Князь...  не знаю,  - говорит бабушка моего отца, - а сборщик
хорошо свое дело знает". Сговорились и такое придумали: сборщик лишнее дает,
потом с ним потихоньку пополам делят...  "Разве не помнишь, пять пасох назад
твой брат тоже нам муки полмешка подарил".  -  "Откуда знаешь,  что и сейчас
щедрость покажет?"  -  недовольно дунул в усы дедушка моего отца.  "Поспеши,
Варам,  пока на дорогу мою выделить пол-лепешки!"  -  крикнула бабушка моего
отца.  Видит,  плохо дело -  хоть волчком кружись,  не поможет,  ибо бабушка
моего отца вместо муки в трех кидобани нрав свой хранила.
     Ночь прокряхтел, утро стоном встретил, в полдень все же пошел. Пришел к
брату и очень удивился:  как раз на крестины пятого сына попал. Выпили вина,
барана отделали, почти полноги съел дедушка моего отца... Еще бы, с прошлого
рождества не пробовал!  Потом про семью вспомнил и брату просьбу передал. То
ли выпил лишнее тот,  то ли от радости,  но сразу согласился. "Иди, Варам, в
подвал, выбери мешок и насыпь сколько хочешь муки, - мой подарок ради пятого
сына". Два часа выбирал дед моего отца, пока не нашел самый большой мешок, и
так набил мукой,  что превратился мешок в бурдюк.  Все хорошо - а поднять не
может. Два гостя еле выволокли мешок из подвала и на спину деду моего отца с
трудом взвалили...  Потом клялся: в глазах потемнело, а отсыпать хоть горсть
муки пожалел. Хорошо, брат догадался толстую папку в руку сунуть...
     Идет по  дороге дед моего отца и  шепчет:  "Если поможешь,  святой бог,
донести,  свечку в  церкви в  воскресенье поставлю".  Потом  еще  две  свечи
прибавил.  Но  чем  больше обещает,  тем  мешок тяжелее становится,  вот-вот
задавит...  Рассердился дед моего отца и крикнул: "Может, черта мне о помощи
просить?"-  "Что ж,  проси,  я  тебе без свечи помогу!" И хвостатый выскочил
из-под земли и  стал прыгать вокруг и смеяться.  "Помоги,  хвостатый,  иначе
сейчас упаду, а я бога в церкви буду молить, чтоб тебе второй хвост пришил".
Засмеялся черт:  "Мне,  говорит, и одного хватит, я не жадный", - и вцепился
зубами в конец мешка. Сразу сделалось легче деду моего отца.
     Подпрыгивает рядом черт и веселые слова как бисер мечет:  "Что,  Варам,
легче стало?" -  "Еще как легче,  спасибо тебе,  хво..." - "Э-э, благодарить
будешь,  когда до  дому  дойдешь".  Все  веселее становится черт,  а  с  ним
повеселел и  дед моего отца и  дружелюбно сказал:  "Вот хулу всякую на  вас,
чертей,  народ изрыгает,  а почему бог мне не помог?" -  "Э,  Варам,  бог на
жадность твою разгневался,  ибо,  по его уму,  надо брать столько -  сколько
донести сможешь.  А по-нашему, столько - сколько тебе хочется. Эх вы, пустые
кувшины,  как только затруднение имеете, сейчас же глазами небо облизываете,
воск тоже в церкви жжете".  - "Не только потому свечи ставил, - вздохнул дед
моего отца.  -  Плохо на  земле живем:  может,  за наши страдания хоть после
смерти в раю насладимся".
     Тут  хвостатый так  захохотал,  что  птицы с  чинар попадали и  медведь
дорогу,  как заяц,  перебежал.  А улыбчивый черт вытер концом хвоста глаза и
такое бросил: "Почему нигде не сказано, что делать с д