явился в Эгий на собрание ахеян. Здесь он дал отчет в собственных действиях, 
высказался о мерах относительно будущего и вслед за сим был выбран в вожди всех 
союзников. Некоторое время после этого он оставался на зимовке в окрестностях 
Сикиона и Коринфа, а с наступлением весенней поры повел войска дальше. На 
третий день пути он прибыл к городу тегеян, куда навстречу ему вышли также 
ахеяне; кругом города Антигон расположил свои войска и начал осаду. Во всех 
отношениях македоняне ревностно вели дело осады, особенно подкопы, так что 
тегеяне быстро потеряли надежду на спасение и сдались сами. Обеспечив за собою 
этот город, Антигон немедленно приступил к дальнейшим предприятиям и поспешно 
прошел в Лаконику. Когда он приблизился к Клеомену, стоявшему на границе своей 
земли, то старался тревожить его и дал несколько легких схваток. Но по 
получении известия от своих соглядатаев, что на помощь Клеомену идет войско из 
Орхомена, Антигон тотчас снялся со стоянки и поспешно отступил. Орхомен взял он 
приступом с первого натиска, а затем начал осаду города мантинеян, 
расположившись кругом лагерем. Так как македоняне навели ужас и на мантинеян, 
то Антигон скоро покорил этот город, а затем продолжал путь по направлению к 
Герее  192 и Телфусее  193 . Приобретя и эти города, жители коих примкнули к 
нему добровольно, он отправился в Эгий на собрание ахеян, так как зима уже 
наступала. Всех македонян Антигон отпустил домой на зимовку, а сам вел 
переговоры с ахеянами и участвовал в обсуждении тогдашних дел. 

55. Клеомен видел, что неприятельское войско распущено, что Антигон с 
наемниками в Эгии на расстоянии трех дней пути от Мегалополя; он знал также, 
что защищать этот город трудно по причине его обширности и малонаселенности, и 
что теперь благодаря близости Антигона он охраняется небрежно; но самое важное, 
по его мнению, было то, что большинство граждан, способных носить оружие, 
погибло в битве при Ликее и потом на Ладокии. По всем этим соображениям Клеомен 
около того же времени взял с собою несколько пособников из мессенских 
изгнанников, которые случайно проживали тогда в Мегалополе, и ночью тайком при 
их содействии проник внутрь города. Однако на следующий день благодаря мужеству 
мегалопольцев он был едва не выбит из города, и даже жизнь его была в опасности.
 То же самое, впрочем, постигло Клеомена и раньше, за три месяца до того  194 , 
когда он ворвался в ту часть города, которая называется Колеем  195 . Однако во 
второй раз попытка удалась Клеомену, потому что он имел многочисленное войско и 
успел занять выгодные пункты; вытеснив мегалопольцев, царь занял наконец город 
и предал его разорению, столь жестокому и беспощадному, что никто и не думал о 
возможности восстановления города. Мне кажется, Клеомен поступил так потому, 
что у одних только мегалопольцев и стимфалян  196 ему никогда ни при каких 
обстоятельствах не удавалось найти себе ни сторонников, ни соучастников, ни 
даже изменников. Напротив, у клиторян  197 любовь к свободе и благородство 
посрамлены были подлостью единственного человека, Теаркеса, хотя клиторяне 
справедливо отрицают рождение его на их земле и уверяют, что он был подкинутый 
сын какого-то пришлого солдата из Орхомена. 

56. Так как из историков, писавших в одно время с Аратом, Филарх  198 
пользуется у некоторых читателей большим доверием, и так как во многом 
расходится с Аратом или противоречит ему, то, быть может, полезно будет или 
даже обязательно для нас остановиться на нем, ибо в изложении деяний Клеомена 
мы придерживаемся главным образом Арата: не должно допускать, чтобы в истории 
ложь занимала равное место с истиной. Вообще историк этот во всем своем 
сочинении многое сообщает и легкомысленно, и без разбора. По отношению к 
предметам посторонним, быть может, нет необходимости в настоящем случае 
упрекать Филарха и исправлять его ошибки; напротив, мы должны внимательно 
исследовать его показания, относящиеся к тому самому времени, которое 
описывается нами, то есть ко времени Клеоменовой войны. Этого будет совершенно 
достаточно для оценки характера и значения всего его сочинения. Так, желая 
показать жестокость Антигона и македонян, а также Арата и ахеян, он говорит: 
«Мантинеяне, подпав под власть неприятелей, испытали тяжкие бедствия, а 
старейший и величайший город Аркадии подвергся таким несчастиям, что все эллины 
цепенели и плакали». При этом с целью разжалобить читателей и тронуть их своим 
рассказом, он изображает объятия женщин с распущенными волосами, с обнаженною 
грудью и в дополнение к этому плач и рыдания мужчин и женщин, которых уводят 
толпами вместе с детьми и старыми родителями. Поступает он таким образом во 
всей истории, постоянно стараясь рисовать ужасы перед читателями. Но оставим в 
стороне эту недостойную, женскую черту характера и выясним то, что составляет 
сущность истории и делает ее полезною. 

Задача историка состоит не в том, чтобы рассказом о чудесных предметах наводить 
ужас на читателей, не в том, чтобы изобретать правдоподобные рассказы и в 
изображаемых событиях отмечать все побочные обстоятельства, как поступают 
писатели трагедий  199 , но в том, чтобы точно сообщить только то, что было 
сделано или сказано в действительности, как бы обыкновенно оно ни было. Цели 
истории и трагедии не одинаковы, скорее противоположны. В одном случае 
требуется вызвать в слушателях с помощью правдоподобнейших речей удивление и 
восхищение на данный момент; от истории требуется дать людям любознательным 
непреходящие уроки и наставления правдивою записью деяний и речей. Тогда как 
для писателей трагедий главное — ввести зрителей в заблуждение посредством 
правдоподобного, хотя бы и вымышленного изображения, для историков главное — 
принести пользу любознательным читателям правдою повествования.