деятельности Арата, соединившей ахейские города в федерацию. «Арат был уверен», 
замечает Плутарх, «что слабые сами по себе государства могут найти спасение 
только в единении, связующем их общими выгодами. Как члены тела лишь во 
взаимном соединении дышат и живут, а по расторжении утрачивают способность 
питания и гниют, так и государства погибают, когда отторгаются от целого, и 
наоборот, взаимно усиливают себя, когда становятся членами какого-либо большого 
тела и управляются общим попечением»   5 * . 

Древнеэллинские мыслители и историки были ближе к истине, когда стремились 
соединить политическую дробность Эллады на множество самостоятельных государств 
с существованием общих для всех эллинов учреждений, нежели новые историки и 
социологи, когда они ставят вопрос о преимуществах больших или малых государств 
и решают его обыкновенно в пользу первых. Не говоря уже о Дройзене или Моммзене,
 высокомерно взирающих на ничтожные по территории и военной силе эллинские 
республики, мы находим склонность к тому же решению и у таких ученых, как 
Фримен и В. Г. Васильевский. В «Исторических опытах», в «Сравнительной 
политике», в «Истории федеративного управления» Фримен высказывает ту мысль, 
что высокий энтузиазм, требовавшийся от граждан в маленькой древнеэллинской 
республике, по самой природе не мог быть долговечным; древнеэллинская 
республика представляется ему слишком блестящею для того, чтобы быть прочною. 
Афинская демократия, замечает английский историк, совершенствовала дарования 
людей и давала свободу гению целого общества и каждого его члена в более 
высокой степени, нежели какая-либо другая форма правления. «Слабость ее 
заключается в том, что она развивает способности человека до такой высоты, на 
какой едва ли может удержаться, что она в повседневной жизни нуждается в таком 
высоком энтузиазме и в такой преданности, какие не могут сохраняться в 
продолжение многих поколений. Афины в период своей славы, Афины Перикла, были 
поистине “верхом и венцом вещей” (the roof and crown of things); демократия их 
поднимала большее число людей и на более высокий уровень, нежели какая-либо 
иная форма правления раньше или позже этого; больше всякой другой до или после 
она давала простор личным дарованиям сильнейших умов»  * . По Фримену, выходит, 
что небывалый расцвет древнеэллинской республики был вместе с тем и источником 
преждевременной ее гибели, и потому нельзя удивляться, если он же в другом 
своем сочинении прямо осуждает систему мелких государств и умаляет те самые 
преимущества их, какие были признаны в «Сравнительной политике». «Подданный 
нового большого государства, — говорит он, — живет менее возбужденною и менее 
блестящею жизнью, хотя и столь же полезною, более упорядоченною и более мирною, 
нежели та, какою жил гражданин древней республики». Во вступительной части 
своего исследования очень близок к Фримену проф. Васильевский. Подобно 
английскому социологу, он взвешивает выгоды и неудобства древних малых 
государств по сравнению с новыми большими и по-видимому отказывается решить 
вопрос о том, которая сторона перевешивала, в древней республике: «та ли, на 
которой добро, или та, на которой зло». Но и В. Г. Васильевский не без укоризны 
говорит о чрезмерно деятельной жизни эллинов: «Как юноша, который слишком 
быстро тратит свои молодые силы, щедро разбрасывая их во все стороны, 
возбуждает в нас опасение за свою будущность, так и лихорадочная жизнь Эллады 
мало ручалась за прочность и долговечность ее развития»  ** . Как будто 
всесторонняя умственная жизнь и плодотворная общественная деятельность, 
оставившие по себе неподражаемые образцы в литературе, философии, искусстве, 
ведут к тем же последствиям, что и слишком быстрая трата сил каким-нибудь 
неразумным юношей. Создания этой «лихорадочной» жизни служили и продолжают 
служить школою для человечества в течение тысячелетий. Потом, если с некоторым 
основанием и можно говорить о «лихорадочной» деятельности афинян или сиракузян 
и коринфян, то значительная часть Эллады была вовсе не повинна в ней, и, однако 
же, медленность развития не спасла и ее от политической гибели. Этоляне, 
эпироты, акарнаны, аркадяне, локры, даже ахеяне оставались долгое время в 
стороне от движения, и тогда как афиняне спасли Элладу от персидских полчищ, 
эти народы не выдержали натиска ни македонян, ни римлян. Источник политической 
слабости эллинов лежал в недостатке постоянно сознаваемых и действующих 
стимулов единения, что в свою очередь обусловливалось главным образом 
неравномерностью и неодинаковостью развития различных частей ее. Насколько 
сближение умственное служит залогом политического единства, видно из того факта,
 что образованию даже эллино-римской цезарской мировой монархии, созданной 
путем завоеваний, предшествовала в 70—50-е гг. до Р. X. совместная работа 
римских и эллинских ученых и писателей в Риме; плодом ее было водворение 
классического стиля в литературе и пластике. 

Одним из важнейших условий умственной производительности и патриотического 
одушевления в отдельных эллинских республиках было постоянное, живое, 
деятельное общение между гражданами, следствием чего являлось могущественное 
общественное мнение. При всем разнообразии личных дарований, социального и 
экономического положения, гражданство эллинской республики представляло более 
органическое целое, чем любое из новых европейских обществ. В демократиях и 
даже в аристократиях неизвестно было резкое разграничение граждан на классы с 
их особенными понятиями, чувствами и интересами, на невежественную, апатичную 
толпу и избранное действующее меньшинство. Лучшие умы республики в литературе 
ли то, в искусстве, в красноречии, даже в философии имели перед собою не 
больший или меньший кружок слушателей или читателей, но всю совокупность 
граждан. В классический период не только поэты, но и многие прозаики назначали 
свои произведения не для чтения, но для устной публичной передачи, почему