тиранов из туземцев, в других содержал гарнизоны   * . Дальнейшие перипетии 
македонской гегемонии над Элладою тесно связаны с судьбою двух эллинских 
федераций, ахейской и этолийской, а пока мы считаем нужным остановиться на 
вопросе о значении македонских завоеваний для эллинов. 

Как видит читатель, военное усиление Македонии и вторжение ее в эллинский мир 
не принесли с собою, да и не могли принести ничего положительного, созидающего. 
Деятельность македонских царей и вождей в Элладе была разрушительная; они 
насильственно обращали творческие силы нации на достижение своих завоевательных 
целей, истощали население собственной Эллады контрибуциями и вербовкою воинов, 
пытались вводить выгодные для них изменения в политический строй городов, 
взамен старого не давая прочной целесообразной системы центрального управления, 
которая по крайней мере обеспечивала бы мир в междуэллинских отношениях и 
мирное существование внутри республик. 

Какова бы ни была степень родства между эллинами и македонянами, во всяком 
случае македонская нация с царями своими во главе, не исключая Филиппа и 
Александра, представляла собою в IV в. до Р. X. и позже этнографический и 
политический тип, низший сравнительно с более развитыми частями собственных 
эллинов. Бесспорно, македоняне, особенно цари и двор их, старательно усваивали 
себе лоск эллинской образованности, нравы, язык их, некоторые учреждения; 
бесспорно, они создали сильную военную организацию, способную противостоять 
раздробленным силам эллинов и смешанным, ослабленным деспотизмом армиям 
персидских царей; но по своим привычкам, стремлениям и задачам, по способности 
к деятельной гражданской и умственной жизни македоняне никогда не поднимались 
на уровень просвещеннейших республик Эллады. Вот почему даже во время Полибия, 
когда сближение македонян с эллинами сделало большие успехи, эллины не 
переставали сознавать национальную отдельность от македонян. Если в словах 
Демосфена, что Филипп не был ни эллином, ни даже родственным с эллинами, что он 
принадлежал к тем варварам, которые не могут быть и добрыми рабами  ** , если в 
этих словах и было патриотическое преувеличение, если, с другой стороны, эллины 
по сравнению с македонянами не были полубогами среди зверей, как выражался 
Александр Македонский  *** , то и в свидетельствах благосклонного к македонянам 
Полибия и Плутарха мы находим ясные указания на то, что в сознании эллина 
III—II в. до Р. X. не исчезало сомнение в варварстве македонян, столь 
красноречиво выразившееся еще в рассказе Геродота  4 * . 

Историк наш превозносит великодушие Филиппа, отца Александра, говорит 
сочувственно о заслугах его перед Элладою и укоряет Демосфена в близорукости и 
узком афинском патриотизме за его противодействие Филиппу и македонянам. Устами 
акарнана Ликиска и римлянина Тита Квинкция Фламинина он называет Македонию 
оградою Эллады от северных варваров: галатов, фракийцев и иных. Он хвалит 
храбрость и выносливость македонян в военных трудах и лишениях. Мало того: в 
речах упомянутого уже Ликиска и еще более этолийца Агелая решительно проводится 
та мысль, что эллинам для самозащиты и спасения необходимо слиться с 
македонянами воедино под властью македонских царей, т. е. высказывается то же 
самое, что столетием раньше внушал Филиппу Исократ  5 * . И тем не менее нигде 
у Полибия мы не находим ничего похожего на представление о национальном 
единстве эллинов с македонянами, объединявшем, например, в одну нацию афинян и 
спартанцев, ахеян и этолян при всем различии их учреждений и привычек. И Ликиск,
 и Агелай различают эллинов как единое целое от македонян; сам автор не раз 
дает понять, что цари Македонии, с их самовластием, за пределами своей страны, 
не способны были выполнить роль вождей свободных эллинов. Фессалийцы, говорит 
историк, были свободны только по имени, на деле они приравнены были к 
македонянам и вынуждены исполнять все приказания царских чиновников; в такое же 
положение стремился поставить ахеян любимец Филиппа Апелла. По поводу истории 
Апеллы и Леонтия Полибий ни одним словом не обмолвился в том смысле, будто царь 
македонян не сочувствовал планам своего приближенного; только он действовал 
осторожнее и рассудительнее. Самовластие Филиппа в обращении с ахейскими 
союзниками историк изображает самыми мрачными красками. До какой степени и 
поколение эллинов, ближайшее к Полибию, было не расположено допускать 
главенство македонян, видно из рассказанной им же истории обращения Арата к 
македонскому царю Антигону Досону за помощью против Клеомена. Желая во что бы 
то ни стало снять с Арата обвинение в измене делу эллинов, историк, однако, 
нигде не указывает на то, что стратег ахеян обращался к своим, к эллинам, как 
представляются македоняне Дройзену. Напротив, мимоходом он замечает, что эллины 
терпели от Антигона, главы военного союза, всевозможные обиды. Действительно, 
мы знаем из Плутарха, что по прибытии в союзный Аргос Антигон велел вновь 
поставить низверженные статуи аргосских тиранов и низвергнуть изображения 
освободителей Акрокоринфа: тираны всегда были пособниками Македонии   * . 
Плутарх приписывает «гибель Эллады» тому обстоятельству, что Арат предпочел 
союз с Антигоном миру с Клеоменом; допустить македонян к занятию Акрокоринфа 
значило, по представлению эллинов того времени, заполонить Пелопоннес 
варварскими гарнизонами македонян. Призвание Антигона в Пелопоннес 
представляется Плутарху «постыднейшим деянием» Арата. «Допустим, что Клеомен 
был человек беззаконный и самовластный; но предки его — Гераклиды, а его 
отечество — Спарта; последний гражданин Спарты в звании гегемона 
предпочтительнее первого человека из македонян»   ** . После сражения при 
Селассии, возвращаясь в Македонию, Антигон оставил в Акрокоринфе македонский 
гарнизон, а в Пелопоннесе царского наместника; между тем он был только главою