постигло Элладу 19 : карфагеняне оставили потомкам хоть какую-нибудь 
возможность защитить их от обвинений, тогда как в защиту эллинов нельзя 
привести ни одного довода, как бы кто ни старался оправдать их ошибки 20 . Под 
тяжестью бедствий карфагеняне по крайней мере совершенно исчезли с лица земли и 
на будущее время утратили чувство собственного несчастья; напротив, эллины не 
только сами своими глазами видели свои бедствия, но еще передали память о них 
детям и через детей внукам 21 . Насколько более жалкими почитаем мы тех людей, 
которые влачат дни свои под тяжестью кары, нежели тех, кто пал жертвою самого 
преступления, настолько же бедствия эллинов заслуживают большей жалости, нежели 
судьба карфагенян, если только не оставлять без внимания требований долга и 
чести и в своих суждениях не сообразоваться единственно с выгодой. Что мы 
говорим верно, решит всякий, кто приведет себе на память тягостнейшие бедствия 
Эллады в прошлом и сопоставит их с несчастьем, о котором говорится у нас теперь.
 

4. Очерк тяжелых испытаний эллинов. Величайшую, по-видимому, беду ниспослала 
судьба на эллинов, когда Ксеркс переправился в Европу, и хотя опасность 
угрожала тогда всем эллинам, но пострадали лишь очень немногие, а из них 
наибольше афиняне. В мудром предвидении будущего они вместе с женщинами и 
детьми покинули родной город. Правда, афиняне в то время пострадали, ибо 
варвары захватили Афины в свои руки и безжалостно разрушили их; однако не было 
здесь ни бесчестья, ни посрамления; напротив, афиняне стяжали себе у всех 
народов величайшую славу тем, что пренебрегли собственными выгодами и решились 
разделить судьбу всех эллинов 22 . И потом доблестным поведением они не только 
обратно добыли родной город и собственную землю, но вскоре стали оспаривать 
главенство над остальными эллинами у лакедемонян. Потом, побежденные 
спартанцами, они должны были срыть стены родного города. Однако и тут не афинян 
можно было бы укорить, а лакедемонян за то, что они не в меру жестоко 
воспользовались дарованным судьбою превосходством. В свою очередь спартанцы, 
осиленные фиванцами, утратили главенство над эллинами и, перестав 
господствовать над другими народами, вынуждены были довольствоваться пределами 
Лаконики. Однако ничего нет постыдного и в том, если в борьбе за драгоценнейшее 
достояние 23 народ потерпел неудачу и должен был возвратиться к размерам власти 
своих предков. Посему-то события эти, хотя и могут называться неудачами, ни в 
каком случае не были несчастиями. Далее, мантинейцы 24 , расселенные и 
разметанные лакедемонянами, вынуждены были покинуть отечество и сесть на 
жительство по деревням   * . Но по этому поводу все поносили безрассудство 
лакедемонян, а не мантинейцев. Потом, когда Александр задумал переправиться в 
Азию и решил, что наказанием фиванцев он устрашит эллинов и отвратит их самих 
от смуты, фиванцы видели гибель своего города 25 . Но и на сей раз все 
сочувствовали фиванцам и говорили, что они незаслуженно претерпели напасти; в 
то же время никто не решался защищать образ действий Александра. И вот, спустя 
немного времени при содействии 26 других народов они снова зажили спокойно в 
родном городе. Дело в том, что жалость посторонних людей есть ценный дар для 
несправедливо обиженных, и потому нередко можно видеть, как с переменою 
настроения в народе меняется судьба людей, как сами победители раскаиваются и 
смягчают чрезмерные бедствия побежденных. Далее, от времени до времени 
халкидяне, коринфяне и другие народы, привлекая завоевателей удобствами 
местоположения своих городов, подпадали под власть македонских царей и держали 
в своих стенах чужеземные гарнизоны, и тоже все по мере сил старались 
освобождать порабощенных, а поработителей ненавидели и всегда считали врагами. 
Вообще говоря, в прежнее время терпели поражения и беды отдельные города 
эллинов, одни в борьбе за главенство и власть, другие по вине вероломных 
самодержцев и царей. Посему все эти народы не только не навлекали на себя 
позора своими невзгодами, к ним не применимо даже название несчастных. Жертвами 
невзгоды 27 должно почитать те государства и отдельных граждан, которых 
постигли непредотвратимые бедствия; несчастны те только, кто собственным 
безрассудством делает себя предметом позора. В описываемые нами времена впали в 
несчастье пелопоннесцы, беотяне, фокидяне <...> локры, некоторые из народов, 
живущих на побережье Ионийского залива, после них македоняне <...> не только по 
количеству <...> но и по <...> не невзгоду претерпели, но несчастье позорное в 
высочайшей мере и постыдное. Они показали себя и вероломными, и трусами и своим 
поведением <...> Таким образом, утратив всякое достоинство, одни <...> другие <.
..> в то время без сопротивления приняли в свои города пучки прутьев и секиры 
28 . Действительно, в тягостном страхе держала их чрезмерность собственной вины,
 если можно называть собственною их вину: я по крайней мере утверждаю, что 
народ преступил свой долг по неведению, а виновны те, от кого исходило столь 
тяжкое ослепление народа. 

6. Не должно удивляться, что, вопреки правилам повествовательного изложения, мы 
говорим об этих предметах с большею серьезностью и с большим увлечением, чем бы 
следовало. Быть может, кто-либо кинет нам упрек за то, что мы злословим против 
эллинов, тогда как нам подобало бы больше всего прикрывать их заблуждения. 
Важность правды для истории. Я, однако, полагаю, что люди благомыслящие никогда 
не почтут истинным другом человека, который стесняется или боится говорить 
откровенно, равно как не назовут и добрым гражданином того, кто из боязни 
мимолетной хулы одного, другого гражданина станет замалчивать истину. Даже 
немыслимо, чтобы историком государственных событий был писатель, для которого 
что-либо иное дороже правды. Чем шире распространяются известия, закрепленные 
письмом, и чем они долговечнее, нежели скоропреходящее устное сообщение, тем