которые и определяют, заслуживают ли его учреждения и отправления их подражания,
 или следует воздерживаться от них. Начала эти — обычаи и законы. Те из них 
заслуживают соревнования, которые вносят благонравие и умеренность в частную 
жизнь людей, в государстве же водворяют кротость и справедливость; нравы и 
обычаи противоположные достойны осуждения. Если, таким образом, у какого-либо 
народа мы наблюдаем добрые обычаи и законы, мы смело можем утверждать, что 
хорошими окажутся здесь и люди, и общественное устройство их. Точно так же, 
если мы в частной жизни людей видим любостяжание, а в государственных деяниях 
неправду, очевидно, можно с большою вероятностью предположить, что и законы их, 
и нравы частных лиц, и весь государственный строй негодны. Между тем нельзя 
было бы указать, разве за самыми редкими исключениями, другого народа столь 
коварного в частной жизни, как критяне, и столь несправедливого в 
государственных предприятиях. Вот почему на основании сделанного выше сравнения 
мы не уподобляем государства критян лакедемонскому и вообще не считаем его 
достойным похвалы или соревнования. 

Несправедливо также привлекать к сравнению государство Платона, хотя некоторые 
философы и восхваляют его. Как не допускаем мы к состязанию тех мастеров  113 
или борцов, которые не занесены в списки или не приготовили себя телесными 
упражнениями, так точно не следует допускать и государство Платона к участию в 
споре за первенство до тех пор, пока пригодность его не будет испытана на деле. 
В настоящее время оценка Платонова государства посредством сличения с 
государствами спартанцев, римлян и карфагенян походила бы на то, как если бы 
кто-нибудь выставил одну из своих статуй и сравнивал ее с живыми, одушевленными 
людьми. Ведь такое сравнение неодушевленного предмета с одушевленными, наверное,
 показалось бы зрителю неправильным, ошибочным и ни с чем несообразным, хотя бы 
работа статуи и заслужила наивысшей похвалы. 

48. Оставим мы поэтому в стороне государство Платона и возвратимся к Лаконике. 
Мне кажется, что установленные Ликургом законы и принятые им меры были 
превосходны для обеспечения единодушия граждан, для ограждения Лаконики, 
наконец, для прочного водворения свободы в Спарте, так что дело его, по-моему, 
скорее божеского разума  114 , а не человеческого. Равенство земельных участков,
 простота и общность жизни должны были вводить благонравие в частные отношения 
граждан, а государство предохранять от междоусобиц, с другой стороны, трудные и 
опасные упражнения должны были сделать граждан крепкими и мужественными. Когда 
в душе ли одного человека, или в пределах одного государства соединятся вместе 
такие свойства, как мужество и благонравие, тогда трудно зародиться какой-либо 
напасти в среде граждан, нелегко и иноземному врагу покорить их. Вот какими 
мерами и каким государственным устройством Ликург уготовал прочную безопасность 
для всей Лаконики, а самим спартанцам обеспечил свободу на долгое время. Однако,
 мне кажется, он совсем не позаботился о приспособлении своего государства, как 
в общем, так и в частностях, к завоеванию иноземцев, к господству над ними и 
вообще к расширению внешнего владычества. Поэтому, сделав граждан 
самодовлеющими и воздержанными в частной жизни, он должен был бы позаботиться о 
том, чтобы и общее настроение государства было самодовлеющим и умеренным. 
Теперь же спартанцы благодаря Ликургу в частной жизни и в отношениях к законам 
своего города совершенно свободные от честолюбия и в высшей мере благоразумные 
оказываются по отношению к остальным эллинам преисполненными честолюбия, жажды 
власти и любостяжания. 

49. Так, кому неизвестно, что спартанцы, увлекаемые алчностью, чуть не раньше 
всех эллинов посягнули на земли соседей и объявили войну мессенцам с целью 
порабощения их? Кто из нас не читал о том, как они в пылу борьбы обязали себя 
клятвою прекратить осаду Мессены не прежде, чем она будет взята силою? Всем 
известно и то, что из жажды владычества над эллинами они согласились потом 
исполнять приказания того самого народа, против которого раньше победоносно 
сражались, именно: отстаивая свободу эллинов, они пошли на персов и одолели их, 
а когда персы снова появились и были обращены в бегство, спартанцы предательски 
выдали им эллинские города по Анталкидову миру с целью добыть деньги для 
подчинения эллинов своей власти. Тогда-то и обнаружились у спартанцев 
недостатки законодательства. Пока притязания их ограничивались владычеством над 
соседями или над одними пелопоннесцами, до тех пор достаточны были силы и 
средства самой Лаконики, ибо запасы нужных предметов спартанцы имели под руками,
 обратный путь домой и переправы совершались быстро. Но с тех пор, как они 
начали посылать свой флот в море или ходить с сухопутными войсками за пределы 
Пелопоннеса, стало ясно, что ни железных денег, ни сбыта ежегодного сбора 
плодов недостаточно для удовлетворения всех нужд, как того думал было 
достигнуть своими законами Ликург, ибо теперешнее положение лакедемонян 
требовало общепринятой монеты и наемных войск. Вследствие этого они вынуждены 
были обивать пороги у персов, налагать дань на островитян, выжимать деньги у 
эллинов в том убеждении, что, следуя законам Ликурга, они не в силах не только 
господствовать над эллинами, но и управляться со своими делами вообще. 

50. Ради чего я сделал это отступление? Ради того, чтобы на деле показать, что 
законодательство Ликурга вполне пригодно для прочного охранения собственных 
владений и для удержания свободы, и что если кто в этом полагает цель 
государственного общежития, то должен согласиться, что нет и не было лучшего 
общественного порядка и устройства, как лаконские. Если, напротив, вожделения 
какого-либо народа идут дальше, если власть и главенство над многими народами