ержании Иоанна. 
Некоторые из крупнейших феодальных полководцев, почтенный Уильям Маршал и 
знаменитый Ранульф, граф Честерский, имевший за собой сильную поддержку 
аристократии, примыкали к королю. Основная масса населения, сбитая с толку этой 
новой ссорой своих господ, в целом склонялась к Иоанну. Она не поддерживала 
баронов и уж тем более была против вторгшихся в страну иностранцев. На их долю 
доставались только страдания, причиняемые им обеими сторонами. Таким образом, 
силы были примерно уравновешены; ситуация грозила вылиться в долгую и упорную 
гражданскую войну. Казалось, что вернется время анархии, как было в период 
правления Стефана и Мод. Сам Иоанн, после всех хитростей и двурушничества, 
незаконных затей и резких, неожиданных поворотов религиозной политики, проявил 
в последние месяцы жизни воинственную энергию и такую изобретательность, что 
удивил и друзей, и врагов. Как раз в этот момент он умер от дизентерии, 
осложненной излишествами в питье и пище.
Смерть короля посреди этих перипетий междоусобной борьбы изменила условия 
конфликта, но не положила ему конец. Соперничающие группировки и фракции 
ставили перед собой много различных целей, не думая о благе Англии. Людовик 
находился на острове и вел боевые действия. Многие вверили ему свою судьбу, уже 
нарушив клятву верности. Мятежные бароны глубоко погрязли в связях со своими 
шотландскими и валлийскими союзниками; никто не желал мира. Однако единственная 
причина, могущая послужить оправданием мятежным баронам, исчезла вместе со 
смертью Иоанна. Генрих, мальчик девяти лет, был неоспоримым наследником 
обширной империи своего деда. Он по праву являлся королем Англии. На каком 
основании можно было обвинять безвинного сына в притеснениях его отца? Одну 
страницу истории грубо перевернули; новая была чиста. Все стороны прекрасно 
понимали это. Тем не менее некоторое время все, кто посвятил свою жизнь делу 
короля и связал с ним свою судьбу, на какое-то время ощущали утрату. Достойно и 
решительно действовал Уильям Маршал. Если бы он не исполнил свой долг перед 
короной, сильная централизованная монархия, созданная Генрихом II, от которой 
зависело развитие королевства, могла бы деградировать, превратившись в 
гептархию феодальных принцев или что-то похуже. Папский легат, уверенный в 
неизменности политики Рима, оказал помощь Уильяму Маршалу. Двадцать восьмого 
октября 1216 г. мальчик-король был коронован в Глостере и начал свое 56-летнее 
правление. Он был помазан папским легатом, а вместо диадемы, потерянной Иоанном 
при переправе через Уош, на его голову возложили простое золотое кольцо. 
Впоследствии оказалось, что скромность королевских регалий вполне 
соответствовала реальной мощи королевской власти.
Уильям Маршал, которому исполнилось уже 70 лет, без особой охоты возглавил то, 
что сейчас мы назвали бы регентством. К своим соправителям он причислил графа 
Честерского, который вполне мог стать его противником, но не предъявил своих 
претензий, и Юбера де Бурга, верного слугу Иоанна. Мудрость и одновременно 
слабость нового правительства проявились в переиздании «Хартии», поспешно 
аннулированной папой в 1215 г. В партии сторонников короля уже преобладали 
религиозные настроения. Роялисты носили белые кресты, церковь призывала к 
крестовому походу, а вожди противостоящей группировки были отлучены. «В то 
время, – сказал много позже Генрих епископу Гроссетесте, – когда мы были 
сиротой и несовершеннолетним, когда наши подданные были не только отчуждены от 
нас, но и организованы против нас, именно наша мать, римская церковь, взявшая 
наше королевство под свою власть, освятила нас, короновала и возвела нас на 
трон».
Это правление было смутным и горьким, и однако же поступательное развитие 
королевства продолжалось, несмотря ни на что. На наковальню бросили раскаленное 
железо, а молот выковал металл, равного которому по прочности еще не видели. В 
этот период простой народ, с его англосаксонской традицией древних прав и 
законов, уходящей в далекую древность, страдавший под кованым сапогом знати и 
королевских наемников, находил утешение главным образом в церкви. Хозяева 
народа были разобщены; их разделяли не только зависть, амбиции и вкус к войне. 
Появились новые причины для противостояния между различными группировками 
баронов. Они разделились на партии, а также раскололись по национальному 
признаку. Это был век порыва и эксперимента, не основанного на какой-либо 
цельной политической теории.
* * *
Беспорядки постоянной баронской войны – то друг против друга, то против короля, 
иногда в союзе с церковью, но чаще без ее поддержки – вызывают отвращение и 
возмущение у многих, знакомящихся с историей того времени. Но фактом остается 
то, что король Генрих III, испытав многочисленные трудности, оставил Англии 
процветание и мир, неведомые тогда, когда он был ребенком. Жестокая война и 
анархия лежали на поверхности событий; подспудно, в глубине, прокладывали себе 
путь все те течения, по большей части неосознаваемые, которым было суждено 
захлестнуть Европу через пять столетий, и почти все важнейшие решения, которые 
вынужден принимать современный мир, уже имели место в этом средневековом 
обществе. В этом конфликте участвовали многие герои – одновременно воины и 
государственные деятели. Мы отделены от выпавших на их долю испытаний долгими 
веками, но их труды и взгляды объединяют нас с ними, как будто мы читаем об их 
поступках и словах в утренней газете.
Некоторых из них нам нужно рассмотреть поближе. Стефан Ленгтон,