ом (Freyre G. Casa Grande e senzala, v. I-II. Rio de Janeiro,
 1961).
     Эти взгляды нашли свое отражение и в научно-популярной литературе. Так, К. 
Эрик Линкольн в своей истории негритянского народа в США пишет: "Католическая 
церковь играла важную роль в отношении португальцев и испанцев к рабам, в 
особенности в Южной Америке и в других районах, где католицизм являлся 
господствующей религией. Требуя, чтобы рабов учили основам религии, церковь 
способствовала уменьшению неграмотности среди рабов и помогала им освоиться с 
новыми и враждебными для них условиями жизни. Кроме того, так как испанских и 
португальских женщин было немного в Новом Свете, церковь поощряла браки между 
иберийскими поселенцами и негритянскими и индейскими женщинами" (Lincoln С. 
Eric. The Negro piligrimage in America. New York, 1967, p. 6).
     К. Эрик Линкольн в своем восхвалении католической церкви доходит до того, 
что приписывает ее влиянию возникновение республики Палмарес на юго-востоке 
Бразилии в XVII в., в то время как эта республика была образована беглыми 
рабами вопреки, разумеется, воле рабовладельцев и действовавших с ними заодно 
церковников.
     Точка зрения Ф. Танненбаума и его единомышленников встретила резкую 
отповедь со стороны ряда ученых в США и в Латинской Америке. Так, Марвин Харрис,
 автор работы "Расовые модели в Америке", не без основания утверждает: 
стремиться объяснить, почему к рабам в Латинской Америке относились лучше, чем 
в Соединенных Штатах, – пустая трата времени, ибо теперь никто не в состоянии 
доказать, что к ним в одном месте относились лучше, чем в другом. По мнению М. 
Харриса, "рабовладельцы любой национальности всегда были уверены, что их рабы 
являлись самыми счастливыми существами на земле" (Slavery in the New World, p. 
43). В годы борьбы за отмену рабства в США южане утверждали: их рабы живут во 
сто крат лучше, чем свободные рабочие на Севере.
     Один из апологетов рабства южанин Уильяме Грейсон следующим образом 
живописал в своей поэме "Наемник и раб" положение свободных трудящихся на 
Севере:
     …Там Труд и Голод бой ведут всегда,
     И лишь со смертью кончится нужда;
     В лачугах тесных длань свою простер
     Угрюмый тиф и беспощадный мор,
     Там Голод, поиски начав свои,
     В небытие шлет новых жертв рои.
     А вот как этот же певец рабства живописует "счастливую" жизнь невольников 
на Юге:
     Но радостно, не ведая невзгод,
     Невольник на плантациях живет.
     Всем, без чего бедняк разбит и слаб,
     В избытке обладает черный раб.
     Не знает он сомнений и забот,
     Ему вовек не страшен недород,
     В неурожай не знает он беды:
     Ему хозяин припасет еды.
     Здесь нищие от голода не мрут,
     Даров от стран чужих себе не ждут.
     В далекий край не едет селянин,
     Чтобы поведать гнет былых кручин;
     За хлеб и труд не ведая борьбы,
     Блаженны на плантациях рабы;
     И каждым клятва может быть дана,
     Что сказочная жизнь им суждена…*
     *(Цит. по: Паррингтон В. А. Указ. соч., с. 129-130)
     Чем не Аркадия, не древнегреческая демократия, наследниками и 
продолжателями которой считали себя рабовладельцы американского Юга? Если даже 
допустить, что рабовладельцы-южане были "добрыми", то это еще не делало раба 
свободным, а тем более равным его владельцу. Раб, как бы хорошо к нему ни 
относился хозяин, оставался бесправным и безгласным существом, судьба которого 
всецело зависела от произвола владельца.
     По поводу спора о том, в какой стране рабство было "хуже", американский 
историк Дэвид Брайон Дэвис отмечает: "Совершенно понятно, что современные 
исследователи были столь поражены длительным порабощением и деградацией южных 
негров и исключительной живучестью расовых предрассудков в Соединенных Штатах, 
что часто представляли американское рабство как особую систему неограниченной 
жестокости, превосходящую все прочие формы угнетения. Однако Томас Джефферсон 
утверждал, что в Риме императора Августа положение рабов "было значительно 
более тяжелое, чем черных в Америке", и что список издевательств и жестокостей, 
обычных для Рима, был якобы неизвестен в Вирджинии. Апологеты американского 
рабства всегда с гордостью сравнивали мягкость их собственного института, якобы 
подтверждавшуюся быстрым ростом негритянского населения, с суровостью рабства в 
Вест-Индии или Древнем Риме, где быстро умиравшие рабы постоянно заменялись 
новыми невольниками. Но аболиционисты всегда склонялись доказывать, что 
рабовладельческая система их собственной страны или империи была самой худшей в 
истории" (Slavery in the New World, p. 60-61).
     Шведский ученый Магнус Мёрнер в свою очередь пишет: "Утверждения, согласно 
которым религия, национальность или гражданство рабовладельца делали его более 
человечным или жестоким но отношению к рабу, решительно не подтверждаются 
фактами" (Morner M. Op. cit, p. 118).
     Утверждения Ф. Танненбаума и его единомышленников о мнимом "превосходстве" 
рабства в католических странах над протестантскими вовсе не новы. Еще в 1839 г.,
 выступая в палате депутатов Франции, министр иностранных дел Токвиль го-ворил, 
что рабство во французских и испанских колониях носит характер особенно 
гуманный, доказательством чему якобы служат соответствующие королевские указы; 
что тамошние рабовладельцы относятся к своим рабам, как отцы к детям; что в 
результате доброго и гуманного отношения рабы очень редко пользуются правом 
самовыкупа из рабского состояния.
     Бразильский государственный советник Лишбоа в свою очередь заявлял в 1853 
г.: "Рабство не является столь уж большим злом для рабов, как последние 
заявляют, а рабовладел