| |
на успехи в этом регионе не рассчитывал,
капиталистические страны не боялись его утратить и легко смирялись с
нейтральным его статусом, видя в нем резонно залог некоей стабильности. За
Индию никто и никогда не вел и не ведет борьбу, как за Ближний Восток или
Африку, ибо здесь все было до предела ясным. Можно даже сказать, что здесь
никогда не было того вакуума власти, которым отличались многие другие страны
Востока. И вовсе не потому, что государства Южной Азии традиционно сильны,— как
раз напротив, они традиционно слабы, и об этом уже шла речь. Все дело в том,
что государства с их стабильным политическим курсом устойчиво и надежно всегда
опирались на привычные нормы существования и отвечали в своей политике этим
нормам. И коль скоро о вакууме силы и власти говорить не приходится, то отсюда
вытекает, что в этом обширном регионе практически не было сколько-нибудь
значительных полей напряжения, ни коммунистического, ни капиталистического.
Просто тех зерен, что посеяли в свое время колонизаторы-англичане, оказалось
достаточно, чтобы в Южной Азии проросли капиталистические всходы.
* * *
Резюмируя все сказанное о роли внешних влияний и полей идеологического
напряжения на постколониальный Восток, легко сделать вывод, что вакуум власти
был не везде. Его практически не было в мире ислама, где власть традиционно
внутренне сильна, и в Южной Азии, где она традиционно слаба. Зато вакуум
оказался решающим фактором в Африке с ее неинституционализированной структурой
и в ослабленном колонизацией, а затем японской агрессией в метарегионе Дальнего
Востока и Юго-Восточной Азии. Наличие или отсутствие вакуума силы и власти
сыграло свою едва ли не решающую роль в том, что в процесс естественной
вызванной веками колониализма трансформации традиционного Востока по
евро-капиталистической рыночной модели вторгся силовой фактор коммунистического
эксперимента.
463
Созданное этим влиятельным фактором мощное силовое поле своим напряжением
воздействовало как раз на те регионы, где был вакуум власти и где
цивилизационный фундамент в силу разных причин оказался подходящ для социальных
экспериментов по-марксистски. Начатые в XX в. в России эксперименты были
продолжены в Китае, Корее, во Вьетнаме и ряде стран Африки, не говоря уже о
Кубе или небольшом Никарагуа в Латинской Америке. На первых порах процесс
отпадения от нормы и присоединения к коммунистическому лагерю одной за другой
все новых стран не ощущался чересчур болезненно. Позже, однако, он стал
вызывать заметную обеспокоенность, особенно среди тех, кто хорошо знал, что
такое коммунистический лагерь, кто испытал на себе все прелести ГУЛАГа. Но уже
с конца 70-х и особенно в 80-х годах процесс прекратился и, более того, дал
обратный ход, причем чем дальше, тем ощутимее. Почему?
Можно было бы просто ответить на этот вопрос, что сила коммунистического
лагеря стала иссякать, а притягательность его в глазах стран Востока резко
упала. И этот ответ был бы совершенно справедливым. Но остался бы другой,
вполне закономерный вопрос: а почему именно так? Почему лагерь ослаб? Что
обусловило его упадок и как именно это ощутили на себе те страны Востока,
которые оказались к нему причастны? В самом общем виде об этом уже шла речь, и
не раз. Но стоит взглянуть внимательнее на те механизмы, которые привели к
известному всем результату. Или, иначе говоря, почему коммунистический
эксперимент провалился? Обязательно ли он должен был провалиться? Каковы, если
так, его внутренние пороки?
Глава 15 Социализм и национализм на Востоке
Многие из стран современного Востока — их явное большинство — так или иначе
отдали дань социалистическому выбору. И хорошо, если это был немарксистский
социализм типа дестуровского в Тунисе. Но в подавляющем большинстве речь идет
либо прямо о марксистском социализме, либо о близких к нему типах
деспотического социалистического режима (Сирия, Ирак, Ливия), в лучшем случае в
несколько смягченном варианте (Зимбабве, Алжир, Индонезия).
О том, чем именно привлекал к себе отсталые страны Востока марксистский
социализм и как воздействовало на эти страны созданное лагерем коммунизма поле
идеологическо-политического напряжения, включая подчас и прямое вмешательство
во внутренние дела тех или иных стран Востока, речь уже шла. Можно добавить к
сказанному, что в пользу марксистско-социалистического или близко- го к нему
пути работало много разных факторов, как специфических
для данной страны, региона, цивилизации, так и общих для всего Востока, для
всего неевропейского мира. То общее, что имеется в ъиЗЦу,— это прежде всего
объективная несовместимость неевропейских стран с еврокапиталистической
структурой и совместимость с марксистско-социалистической. Обращая внимание на
это обстоятельство, существенно заметить, что и марксистский социализм со своей
стороны — пусть не как доктрина (ибо доктрина разрабатывалась как раз для
развитых стран капиталистической Европы), но как практическая ее реализация —
оказался пригодным именно для неевропейского мира, начиная с России. Ни в одной
из развитых стран европейской культуры марксизм не победил — разве что
некоторым из них был навязан силой, как в Восточной Европе. И это не случайно.
Он оказался несовместимым с европейской традицией, системой ценностей,
внутренней структурой, а потому и не имел шансов на успех, что с горечью ощутил
сам творец доктрины на склоне своих лет. Зато марксизм победил в России, где
структура была переходной, где шел процесс, аналогичный тем, что испытывали в
ту же эпоху иные страны Востока, от Японии до Турции, и где в кризисной
ситуации вакуум власти был компенсирован жестким идеологическим прессом
(имеются в виду н
|
|
