| |
на социальную справедливость и
государство всенародной гармонии во главе с мудрыми и заботливыми правителями.
В ходе второй мировой войны и японской оккупации Китай и Вьетнам оказались в
состоянии глубокого внутреннего кризиса, а выход из него, как то обычно бывало
в странах конфуцианской культуры, оказался тесно связан с массовым народным
движением, которое на сей раз было возглавлено коммунистами. Во Вьетнаме это
привело к победе компартии в бывшей колонии, не имевшей собственного
правительства, хотя и хорошо знакомой с традицией независимого государства:
незадолго до революции 1945 г. во Вьетнаме еще был жив император, правда, к
тому времени уже фактически лишенный власти французскими колонизаторами. В
Китае, где существовало собственное независимое правительство, переход власти к
коммунистам был облегчен внешними обстоятельствами, т. е. оккупацией советскими
войсками Маньчжурии, которая была японской колонией. Это же внешнее
обстоятельство сыграло еще более важную, практически решающую роль для севера
Кореи, тоже бывшей японской колонией и, естественно, не имевшей собственного
государства и правительства.
Итак, во Вьетнаме, Китае и на севере Кореи была заимствована сталинская
модель с жесткой властью классического восточного типа при ограничении
индивидуальных прав и свобод и всесилии бюрократической администрации,
опирающейся к тому же на мощную идеологическую индоктринацию. Эта модель
функционально и структурно оказалась не столь уж чужда классической
конфуцианской, хереню знакомой и К«таю, и Корее, и Вьетнаму, так что нет ничего
удивительного в том, что все три страны, о которых идет речь, достаточно
гармонично в нее вписались. Конечно, дело не обошлось без серьезных внутренних
реформ, без радикальных социальных преобразований и массовых репрессий, но
многое осталось по-старому. Не только не получил развития свободный
капиталистического типа рынок с конкуренцией и борьбой за прибыль частных
собственников, но наоборот, все дело промышленно-индустриального развития и
финансово-экономического регулирования взяло на себя централизованное
государство, а свободные рыночный обмен во многом был заменен привычной
бюрократической редистрибуцией. Социальная дисциплина стала еще более жесткой,
а власть обожествленного правителя (это особенно касается Китая и Кореи) еще
более всемогущей, чем когда-либо.
Иная судьба постигла юг Кореи, остров Тайвань, бывшие английские колонии
Сингапур и Гонконг, не говоря уже о Японии. Эти части все того же
дальневосточного цивилизационного региона тоже были внутренне готовы к
трансформации, что и было продемонстрировано оказавшейся в исключительных
обстоятельствах Японией еще в прошлом веке. Но иные внешние обстоятельства
сыграли решающую роль в судьбах этих стран и в выборе ими путв развития.
Тайвань, куда бежали гоминьдановцы с захваченного коммунистами континента, стал
быстрыми темпами развиваться по капиталистическому пути. Такой же путь начал
реализовываться на юге Кореи, попавшем, как и Япония, после войны под контроль
американской администрации и продолжавшем пользоваться и впоследствии военной и
всякой иной поддержкой США. Ликвидация колониального статуса в Сингапуре и
ослабление его в Гонконге означали то, что эти территории стали теперь
энергично развиваться по тому пути.по которому они шли уже достаточно давно, к
тому же умело используя геостратегические преимущества своего расположения на
оживленных морских торговых путях. Ориентируясь на японский стандарт, эти
страны вскоре стали демонстрировать невиданные темпы экономического и
промышленного роста, что и позволило им если и не догнать Японию, то во всяком
случае заметно к ней приблизиться, стать с ней почти вровень, оказаться вместе
с ней флагманами капиталистической экономики всего развивающегося мира (а в
недалеком будущем, вполне возможно, и вообще всего мира).
Любопытная ситуация. Цивилизационно близкие друг другу страны одного и того
же региона демонстрируют потенции в развитии по противоположным моделям. Что
здесь сыграло свою роль? В основе, безусловно, как о том уже говорилось,
внутренняя готовность к трансформации в принципе. Но что существенно: если при
трансфор-
447
мации по марксистско-социалистическому пути сыграли свою роль такие
конфуцианские стереотипы, как извечное стремление к социальной справедливости и
царству гармонии, правда, в сочетании с жесткой бюрократической структурой
сильного патерналистского государства с мощным зарядом идеологической
индоктринации, то успеху в развитии по капиталистической модели способствовали
совсем иные стороны той же конфуцианской традиции. Это стимуляция к
самоусовершенствованию, высокая культура труда в сочетании с социальной
дисциплиной и патерналистской заботой старших о младших, высокоразвитое чувство
долга и моральной ответственности, постоянное стремление к знаниям, умение
довольствоваться малым в неуклонном продвижении ко все большему и т. п. Все это
так или иначе не просто лежит в основе японо-дальневосточной модели развития,
но и дает ей те ощутимые преимущества перед евроамериканской, которые ныне уже
очевидны для всех.
Специфика ситуации со странами конфуцианско-дальневосточной цивилизации,
где цивилизационный фундамент сам по себе оказался одинаково подходящ для
успеха в движении по принципиально разным путям (об эффективности движения пока
речи нет — имеются в виду лишь благоприятные условия для старта и первых
видимых успехов), позволяет сделать вывод, что едва ли не решающим фактором
оказывается внешний. Вряд ли он имеет равную силу для всего Востока, но по
отношению к странам Дальнего Востока он напрашивается сам собой. Вопрос,
который встает в связи с такого рода выводом, имеет, однако, более широкое,
нежели просто региональное, значение. Он может быть сформулирован примерно так:
какие обстоятельства выводят на передний план внеш
|
|
