оторого одежда, как я выше рассказал, была забрызгана кровью жертвенного 
животного, что было дурным предзнаменованием. Его они искрошили на мелкие куски.
 Вторым попался им Норбан, один из благороднейших граждан, считавший в числе 
своих предков целый ряд полководцев. Так как они не обратили внимания на его 
сан и набросились на него, то Норбан, отличавшийся значительной физической 
силой, выхватил меч у первого попавшегося германца и нанес ему удар, тем самым 
показывая, что недешево продаст им свою жизнь. Однако массою нападающих он был 
наконец сбит с ног и пал, весь покрытый ранами; третьим попался им в руки Антей,
 один из сенаторов. Впрочем, германцы схватили его не случайно, как двух 
предшествующих лиц: ненависть к покойному Гаю, любопытство и желание убедиться 
в его смерти понуждало его проникнуть во дворец. Дело в том, что Гай не только 
не удовлетворился тем, что присудил к изгнанию его отца, которого тоже звали 
Антеем, но еще подослал солдат убить его. Итак, Антей явился сюда, чтобы 
испытать удовольствие от личного созерцания убитого. При суматохе, охватившей 
всех, он захотел спрятаться, но не избег германцев, которые в поисках убийц 
одинаково свирепствовали как над виновными, так и над невинными.
      16. Таким образом погибли эти люди. Когда в театр пришло известие о 
смерти Гая, всех охватило смятение и недоверие. Одни с удовольствием приняли 
весть о его гибели и считали ее великим для себя счастьем, но не верили ей из 
страха. Были и такие, которые, не желая подобного конца Гаю, не могли поверить 
этому и никак не хотели свыкнуться с фактом, так как не считали возможным, 
чтобы какойнибудь человек мог решиться на столь смелый поступок. К числу 
последних относились женщины, молодые люди, многие рабы и некоторые воины. 
Солдаты эти получали от него плату, поэтому поддерживали его тиранические 
наклонности, потворствовали его насилиям и, умерщвляя наиболее видных граждан, 
тем добивались личного почета и всяких выгод. Женщины и молодежь, как это 
обыкновенно бывает, увлекались даровыми зрелищами, гладиаторскими боями и 
массовыми истреблениями [зверей], которые производились как будто в угоду 
народу, на самом же деле служили лишь к удовлетворению сумасбродной жестокости 
Гая. Рабы получили при нем возможность обвинять своих господ и глумиться над 
ними, находя при каждом случае поддержку в самом императоре. Даже если они 
решались на ложные доносы на своих господ, им довольно легко верили; при этом 
нужно было лишь указать на денежные средства господ, и тогда рабыдоносчики 
получали не только свободу, но и вознаграждение за свои доносы, так как им 
полагалась за это восьмая часть всего имущества оклеветанных. Что же касается, 
наконец, патрициев, то, хотя многие из них и верили слуху об этом, так как, с 
одной стороны, знали о заговоре, с другой же, страстно желали умерщвления Гая, 
они, однако, должны были при этом известии либо молча скрывать свою радость, 
либо подавать вид, будто совсем не слышат, о чем идет речь: одни боялись, как 
бы упования их не оказались ложными и как бы их не постигла кара, если они без 
стеснения выкажут таким образом свой взгляд на вещи; другие, хотя и были вполне 
уверены в справедливости слухов, однако, будучи соучастниками заговора, тем 
более хранили молчание, не зная настроения других лиц; при этом были и такие, 
которые боялись сказать чтолибо лишнее людям, извлекавшим личную выгоду из 
тиранического правления Гая: они опасались доноса и наказания, если бы Гай 
остался в живых, так как [по городу] распространился слух, будто Гай только 
сильно ранен, не умер, но остался жив и находится на попечении врачей. Таким 
образом, никто никому не мог довериться и смело высказать свое мнение. Если 
собеседник был другом [Гая], то возникало подозрение, что он загубит вследствие 
своей приверженности к тирану, если же ненавидел императора, то его боялись и 
не верили ему именно в силу этой ненависти. Некоторые лица стали распускать 
слух (этим они особенно разочаровали и убивали патрициев), будто Гай, невзирая 
на опасность и не думая о своих ранах, явился, как был, залитый кровью на форум 
и там говорит с народом. Впрочем, эти слухи распространялись лишь теми людьми, 
которые старались посеять смуту и желали угодить всяким партиям. Между тем, 
однако, никто не покидал своего места, боясь, что, если уйдет, навлечет на себя 
ответственность: всякому приходилось опасаться, что его осудят не за 
действительный образ мыслей, но за то, что пожелают приписать ему обвинители и 
судьи.
      17. Когда же толпа германских телохранителей с мечами наголо окружила 
театр, все зрители подумали, что настали их последние минуты. При каждом 
появлении германца они содрогались, как будто бы уже началась резня. Люди были 
в полном отчаянии, не смея удалиться из театра, а с другой стороны, видели, что 
дальнейшее их пребывание там связано с большой опасностью. Когда же германцы 
действительно ворвались в театр, поднялся крик и вопль; стали умолять воинов о 
пощаде, указывая на то, что преступление было совершено без ведома здесь 
собравшихся и что никто не знал о возмущении, если таковое действительно имело 
место. Поэтому их следует, вопили они, пощадить, не наказывать ни в чем не 
повинных людей за чужое преступление и стараться разыскать настоящих виновников 
того, что случилось. Таким и подобным образом, с воплем и отчаянием призывая и 
умоляя богов, кричали люди ввиду близкой опасности и видя неизбежность смерти. 
Гнев воинов смягчился при этом, и им стало жаль своего намерения относительно 
собравшихся в театре зрителей. Несмотря на всю свою озверелость, германцы 
наконец сами поняли жестокость, после того как они возложили головы Аспрена и 
павших вместе с ним на алтарь [в театре]. Однако зрители при этой картине еще 
более содрогнулись, видя, что тех не спасло их высокое общественное положение. 
Им особенно стало жаль их, так как и сами они вскоре могли подвергнуться такой 
же печальной и опасной участи, причем оставалось совершенно неизвестным, 
удастся ли им в конце концов избегнуть этой участи. Таким образом, даже те, 
ко