й надлежит стать 
его преемником. Правда, он охотнее всего оставил бы престол своему внуку, но 
еще больше значения и веры, чем своему личному взгляду на дело и желанию, он 
придавал решению богов. У него, между прочим, было твердое убеждение, что тот 
из претендентов получит престол, который первым явится к нему рано утром.
      Решив это, он послал за воспитателем своего внука и приказал ему на заре 
привести к нему питомца. Тиберий предполагал, что этим он повлияет на решение 
богов. Бог, однако, решил иначе. В таком расчете император приказал Эводу, как 
только стало светать, впустить к нему того из юношей, который придет первым. 
Тот вышел и, найдя Гая (Тиберий еще не пришел, так как ему слишком поздно 
подали завтрак, а Эвод ничего не знал о намерениях своего государя), сказал 
ему: «отец зовет тебя». С этими словами он ввел его к императору.
      Увидя Гая, Тиберий понял всемогущество Бога и то, что он сам ничего не 
мог против этого поделать и не мог теперь уже изменить принятое решение. Затем 
он стал жалеть как о самом себе, что у него отнята возможность привести в 
исполнение собственное желание, так и о своем внуке Тиберии, который не только 
лишился римского престола, но и вместе с тем подвергается личной опасности, 
потому что его безопасность теперь в руках других, более могущественных лиц, 
которые не станут терпеть его рядом с собою. При этом император понимал, что и 
родственные узы не окажут Тиберию услуги, так как наследник престола будет 
бояться и ненавидеть его отчасти как претендента на власть, отчасти как 
человека, который не сможет не злоумышлять против его особы с целью совершить 
государственный переворот.
      Тиберий был вообще предан учению о предзнаменованиях и более кого бы то 
ни было другого руководствовался этим в течение всей своей жизни. Так, например,
 однажды при появлении Гальбы1419 он сказал своим приближенным, что входит 
человек, которому некогда выпадет на долю честь быть римским императором. Так 
как Тиберий более других императоров придавал значение предзнаменованиям, тем 
более, что неоднократно видел их оправдавшимися, то он руководствовался ими 
также в делах правления. Теперь его крайне огорчало все случившееся, он страдал,
 как будто бы его внук уже был умерщвлен, и упрекал себя в том, что так 
положился на предзнаменование. Ему ведь было так легко спокойно и без печали 
умереть в неведении будущего, а теперь приходилось расставаться с жизнью, 
предвидя грядущее горе наиболее близких ему людей. Хотя его и очень огорчало, 
что престол неожиданно перешел к нежелательному лицу, однако император, правда 
нехотя и с неудовольствием, обратился к Гаю со следующими словами: «Дитя мое! 
Хотя Тиберий мне и ближе, чем ты, однако я всетаки по доброй воле и с 
утверждения богов вручаю тебе власть над римским народом. Но при этом прошу 
тебя: не забывай, когда ты будешь императором, ни о моем к тебе благоволении, в 
силу которого я поставил тебя на такое высокое место, ни о родстве своем с 
Тиберием. Знай, что я с соизволения богов даровал тебе такое благо, за которое 
ты вознаградишь меня, если подумаешь о родстве своем с Тиберием. С другой 
стороны, помни, что, пока он будет жив, Тиберий будет оплотом твоей власти и 
личности, а если умрет, то это будет началом твоего несчастья. Стоять одиноким 
на таком высоком посту тяжело, и боги не оставят безнаказанным беззаконное 
нарушение какоголибо предписания». Так говорил Тиберий. Впрочем, ему не 
удалось повлиять на Гая, который обещал ему, правда, повиновение, но который, 
вступив на престол, немедленно распорядился умертвить Тиберия, как то предвидел 
старый император. Однако и сам он недолго спустя погиб, пав жертвою заговора.
      10. Несколько дней спустя после назначения Гая своим преемником Тиберий 
умер, пробыв императором двадцать два года пять месяцев и три дня. Таким 
образом Гай стал четвертым римским императором1420. Когда римляне узнали о 
смерти Тиберия, они очень обрадовались этому приятному для них известию. Они 
все еще не решались поверить этому, хотя они того и страстно желали (за 
верность этого сообщения они готовы были заплатить огромные деньги); однако 
вместе с тем они опасались, как бы в случае, если бы известие было опровергнуто,
 им не пришлось по доносам поплатиться жизнью за проявление такой своей радости.
 Ведь один этот человек совершил ужаснейшие преступления по отношению к римской 
знати, будучи крайне раздражительным и совершенно не умея сдерживать свой гнев, 
даже когда не было никакого повода к тому. Он ко всем относился крайне жестоко 
и за самые маловажные провинности сейчас же налагал смертную казнь. Поэтому, 
насколько римляне радовались при извещении о его смерти, настолько же им мешало 
предаваться этой радости опасение за то наказание, которому они подверглись бы, 
если бы слух оказался ложным.
      Узнав о смерти Тиберия, вольноотпущенник Агриппы, Марсия, поспешил к 
последнему, чтобы сообщить ему эту добрую весть. Он застал его отправляющимся 
на купанье, наклонился к нему и поеврейски шепнул ему на ухо: «Лев умер!» 
Агриппа сразу понял смысл этих слов, очень обрадовался и сказал: «Я тебя 
отблагодарю за все твои услуги и за эту добрую весть. Лишь бы это была правда». 
Сотник, которому было поручено наблюдение за Агриппой, видя, с какою 
поспешностью прибыл Марсия и какую радость вызвали в Агриппе слова его, подумал,
 не случилось ли чтонибудь особенное, и спросил их об этом. Те сперва 
старались уклониться от ответа, но когда сотник стал приставать к Агриппе, 
последний (успевший уже снискать его благоволение) открыто рассказал ему дело. 
Сотник разделил радость Агриппы, предвидя выгоду и для себя, и предложил ему 
вместе пообедать. Пока они еще сидели за столом и наслаждались вином, пришел 
ктото с известием, что Тиберий жив и через несколько дней вернется в город. 
Тогда сотник страшно испугался, совершив проступок, за который полагалась 
смертная казнь, а именно, что он при известии о смерти императора на радостях 
пировал с арестантом. Поэтому он столкнул Агриппу с ложа и воскликнул: «Да 
разве ты думаешь, что безнаказанно обманул меня с известием о кончине 
императора? Ведь ты за это заплатишь мне головою своею». Затем он приказал 
вновь зак