Преображенскому:

«Надо выработать приемы ловли спецов и наказания их».

Записка от 19 апреля 1921 г.


Председателю Петроградского исполкома:

«Знаменитый физиолог Павлов просится за границу ввиду его тяжелого в 
материальном плане положения. Отпускать за границу Павлова вряд ли рационально, 
так как он раньше высказывался в том смысле, что, будучи правдивым человеком, 
не сможет, в случае возникновения соответственных разговоров, не высказаться 
против Советской власти и коммунизма в России».



Господи, Боже мой… Павлов, великий ум человечества, лауреат Нобелевской премии 
по физиологии и медицине… Ну почему никто не догадался облить керосином тот 
опломбированный вагон и поджечь его?..

Он люто ненавидел интеллектуалов, в чем, собственно, нет ничего удивительного: 
он отлично понимал, что они, да, впрочем, не только они, а и любой нормальный 
человек, не отребье и не закомплексованные представители национальных 
меньшинств, которыми он окружил себя, никогда не признают законными его 
действия, как не признают шедеврами философской мысли его писанину, насквозь 
пронизанную ненавистью к самодостаточной человеческой личности.

Основное его окружение составляли евреи. Они, крайне обособленные, практически 
не поддающиеся ассимиляции, жаждущие социального реванша, закомплексованные, 
страдающие от душевного разлада, вызванного резким несоответствием между 
жизненными притязаниями и возможностями их удовлетворения, как нельзя более 
подходили на роли сокрушителей основ бытия.

Речь идет, конечно, не о евреях вообще, не о портных, сапожниках или 
парикмахерах, нашедших свою стезю и отнюдь не изнывающих от неудовлетворенных 
желаний занять место губернатора или премьер-министра, а о тех 
недоучках-полуинтеллигентах, которые уверовали в свои уникальные знания и 
способности, а потому возненавидели мир, который якобы мешает им достичь того 
высокого положения, которого они, бесспорно, достойны.

Такие полуинтеллигенты, о которых подробно писал Ле Бон, сами по себе очень 
опасны для общества, а в еврейском варианте эта опасность резко возрастает.

Но Ленину нужны были именно такие соратники.

По уровню жестокости и пренебрежению такими понятиями, как «человеческая 
личность» и «человеческая жизнь», Октябрьский переворот превзошел все 
предыдущие события подобного рода, оставив далеко позади даже Французскую 
революцию с ее массовым садизмом. Пытки, расстрелы заложников, потопления людей 
на баржах (по 500—600 одновременно), разгон Учредительного собрания, где 
большевики набрали всего лишь 24% голосов, тогда как эсэры — 40,4%, наглый 
обман всех, кого только удалось втянуть в орбиту переворота, концлагеря, о 
которых наивные французы конца XVIII века и представления не имели, и тотальный 
террор, которому не было равных в Истории.



КСТАТИ:

«Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а 
когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Надо поощрять энергию и массовидность террора».

Записка Ленина от 26 ноября 1918 г.


«Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

Телеграмма Ленина в Саратов. 22 августа 1918 г.



И так далее.

Он, бесспорно, был садистом. Причем харизматическим садистом, способным