революции 1917 года в России, этом рукотворном Апокалипсисе, гораздо более 
грандиозном, чем все американские блокбастеры вместе взятые…

А девятнадцатый век — с его каким-то конвульсивным колебанием умов, с безумными 
социальными идеями, тем более безумными, чем более разумными были идеи 
технические и научные, с его беспощадным буржуазным прагматизмом и столь же 
беспощадным политическим радикализмом, с его талантливым искусством и 
бесталанной дипломатией, с блеском куртизанок и нищетой философов — 
представляется своего рода кульминацией исторического процесса, самым большим 
из витков его спирали, за которым началось резкое ее сворачивание…

Этот век, часто называемый «золотым», был чрезвычайно богат на мятежи и 
революции, потому что уж очень много людей обрели ни с того ни с сего право 
называться «господами», и у них началось от этого легкое головокружение, 
которое стимулировало желание стать этими самыми господами «в натуре», 
вследствие чего наиболее радикальные из них собирали толпы люмпенов и 
произносили это сакраментальное «можно»…



КСТАТИ:

«…Массы находятся под влиянием особенного рода сил, развивающихся в избранных 
членах общества. Массы сами не думают, среди них есть мыслители, которые думают 
за них, возбуждают собирательное разумение нации и заставляют ее двигаться 
вперед».

Петр Чаадаев. «Философические письма».





Рисунок М. Лермонтова


В ряду многочисленных попыток насильственным путем изменить существующее 
положение вещей выделяется своей элитарностью вооруженное восстание декабристов 
в Петербурге. Здесь не было пьяного уличного сброда, как в Париже в 1789 году, 
не было уличных беспорядков и вообще всего того, что приводится историками в 
доказательство весьма шаткой гипотезы «Народ — творец Истории». Ничего такого 
не имело места в то утро 14 декабря 1825 года, когда несколько полков 
регулярной армии приняли участие в нелепом трагическом спектакле, обреченном на 
бесславный провал задолго до его начала.

Организаторы его — группа молодых дворян, которые сочли вопиющей 
несправедливостью то, что «народ, вынесший на своих плечах все тяготы 
Отечественной войны 1812 года, продолжает нести ярмо крепостничества», как 
переписывалось из учебника в учебник советской да и постсоветской поры.

Да, из заграничных походов русской армии они привезли много впечатлений и 
заманчивых идей. Европа уже не знала к тому времени крепостного права, но знала,
 что такое конституционная монархия, что такое элементарные гражданские свободы 
и — что такое Наполеон с его головокружительной карьерой и всемирной славой.

Несомненно, многие из них, — чувствительные и хорошо воспитанные юноши из 
благородных семейств — искренне желали принести пользу своему народу и защитить 
попранную (как им представлялось) справедливость. При этом они почему-то 
считали «народом» только лишь крепостных крестьян да еще, может быть, горничных 
в родительских имениях, которых они в свое время соблазнили и теперь страдали 
от комплекса вины.

Возможно, кому-то из них, наиболее чувствительному, снилось, как он в лице 
хорошенькой горничной лишает невинности весь народ, которым цинично пользуется 
как средством своего наслаждения, но на котором никогда не женится… И он 
просыпался в холодном поту, зажигал свечу перед иконой и клялся искупить свою 
горькую, вернее, сладкую вину…

Они много говорили на своих тайных собраниях о благе народа, при этом не имея 
ни малейшего понятия о его настроениях и нуждах, да и вообще о нем как таковом. 
Абстрактные понятия, такие же идеи и планы их осуществления.

Несомненно, кое-кто из них страдал комплексом неполноценности и связывал 
избавление от него с новыми возможностями, которые открылись бы в случае 
изменения государственного строя. Содержание этого изменения, его характер и 
реальные шаги к его достижению оставались незначительными деталями, на которые 
просто некогда было тратить драгоценное время, отведенное для обсуждения 
гораздо более высоких материй.

А кого-то, в чем он, конечно же, не признался бы даже под пыткой, манил такой