Есть предположение, что союзники поступили так уважительно с поверженным 
чудовищем лишь потому, что он оставался кумиром большинства французов. Но это 
было не так. Не большинства французов, а определенной части, то есть «новых 
французов», которые, конечно, не желали допустить ситуации, когда пришлось бы 
вернуть награбленное законным владельцам или расстаться с графскими титулами, 
на которые у них имелось не больше прав, чем на обладание, скажем, Московским 
Кремлем. Эти «новые» — понятное дело, такие же самозванцы, как и их «император»,
 поэтому с ними нужно было поступить соответственно их статусу, а остальные 
французы начали бы поносить своего кумира с той же готовностью, с какой это 
делал и делает любой народ после того, как кто-то с высоты произносит роковое 
слово «можно». Это доказано Историей.

Так или иначе, что произошло, то произошло. Наполеон, вместо того чтобы 
предстать перед трибуналом, стал королем островного государства площадью в 223 
квадратных километра, с тремя городами и несколькими тысячами жителей.

Его навещали родственники, друзья, бывшие соратники. На Эльбе побывала и 
графиня Валевская, единственная из его подруг. Жозефина, возможно, тоже 
приехала бы к нему в «заточение», но спустя несколько недель после прибытия его 
на Эльбу она умерла в своем дворце неподалеку от Парижа.

Он внимательно следил за происходящими во Франции событиями. Их наиболее точно 
охарактеризовал Талейран, назвав нелепыми в еще большей мере, чем можно было 
предположить. А о Бурбонах он сказал так: «Они ничего не забыли и ничему не 
научились».



КСТАТИ:

«На штык можно опереться, а сесть на него нельзя».

Шарль Морис Талейран



Бурбоны упрямо игнорировали очевидные реалии бытия, которое во многом 
изменилось за истекшие 20 лет. Они хотели восстановить феодальные отношения, 
восстановить абсолютизм, всесилие духовенства, произвол старого дворянства, 
игнорируя предостережение Гераклита о том, что нельзя дважды войти в одну и ту 
же реку. А тут еще и армия начала страдать от ностальгии по былым грабежам 
захваченных городов…

Наполеон, зная обо всем этом, принял решение вернуться к прежней жизни, тоже 
позабыв предостережение Гераклита, и 1 марта 1815 года он в сопровождении своих 
1100 солдат высадился на французский берег неподалеку от мыса Антиб. Каким 
образом французские и английские военные суда, крейсировавшие вокруг Эльбы, не 
встретились с судами, перевозившими изгнанника и его солдат, остается белым 
пятном на скрижалях Истории.

На берегу Наполеона пылко приветствовала таможенная стража, а затем и жители 
городков Канн и Грасс.

Он двинулся на север, повсюду встречая самый дружественный прием.

Под Греноблем его ждали высланные наперерез войска, способные стереть в порошок 
его небольшой отряд. И вот они встретились…

Наполеон приказал своему отряду остановиться и повернуть ружья дулами к земле, 
а сам двинулся вперед. Приблизившись к строю солдат с ружьями наперевес, он 
расстегнул сюртук и сказал: «Солдаты пятого полка! Кто из вас хочет стрелять в 
своего императора? Стреляйте!»

Строй мгновенно распался и солдаты бросились приветствовать человека в скромном 
сером сюртуке.

Он обладал какой-то нечеловеческой харизмой. Тысячи людей вдруг проникались 
жгучим желанием повиноваться ему, ловить каждый его взгляд, жест, каждое слово, 
которое воспринималось как величайшая мудрость. И их ни в коей мере не 
волновали ни законность его статуса, ни степень преступности его приказов.

Его восторженно встречал Париж. Эта встреча, по свидетельствам современников, 
наводила на мысль о массовом безумии, которым, собственно, и характеризовался 
этот период Истории, запечатленный под названием «Сто дней».

А 18 июня 1815 года недалеко от Брюсселя, у селения под названием 
Ватерлоо, войска союзников одержали окончательную, последнюю победу над 
последней армией Наполеона и снова вошли в Париж.