библейские катастрофы.

Говорят, что Наполеон медленно проехал в сопровождении небольшой свиты по 
улицам Смоленска, молчаливый и подавленный. Говорят, что войдя в отведенную ему 
квартиру, он швырнул саблю на стол и отрывисто бросил: «Кампания 1812 года 
окончена».

Он понимал, что планируемая им битва с убедительной победой и заключением мира 
с поверженным русским императором в конце концов превратилась в туманную мечту, 
в мираж, который ускользает по мере приближения к нему…



КСТАТИ:

«Что делает героическим? Одновременно идти навстречу своему величайшему 
страданию и своей великой надежде».

Фридрих Ницше



Героическое начало, бесспорно, было развито в этом человеке сверх всякой 
стереотипной меры, но это начало было своего рода «вещью в себе», таким же в 
общем-то балаганным свойством, как способность двигать ушами или задерживать 
дыхание на пять минут. Или еще того хуже, однако ближе к теме, — умение киллера 
всаживать своей жертве пулю точно в середину лба. Да, гениальной дерзости 
агрессия, но именно агрессия, насилие, разбой, доведенные до виртуозности, 
однако не вызывающие ни восхищения, ни какой иной позитивной реакции у 
нормального человека. И вполне нормальные люди, на земли которых он вторгся так 
бесцеремонно, при этом не беря их вообще в расчет, а думая лишь о том, как бы 
разобраться с их императором, отреагировали вполне адекватно на происходящее: 
они предоставили захватчику выжженную землю, где он не мог найти ни крыши над 
головой, ни еды, ни питья, ни сена для своих лошадей, ничего…

Правда, далеко не все в России были способны проникнуться и стратегической, и 
философской мудростью Барклая-де-Толли, уступающего противнику землю, которой 
тот уже не мог воспользоваться, и сохраняющего армию, которая скажет свое 
решающее слово, но не при самоубийственной демонстрации рекламного патриотизма, 
а при действительном спасении отчизны.

И ладно бы еще солдаты, которые говорили между собой о том, что «немец продает 
землю русскую», но ведь и генералы в уютных штабах всплескивали холеными руками,
 восклицая: «Барклай ведет гостя прямо в Москву!»

И ладно бы еще генералы в штабах, которые разбирались в стратегии не лучше, чем 
свиньи в бисере, но император Александр Первый, чья полководческая бездарность 
проявилась в полной мере при Аустерлице, чья неуклюжая дилетантская политика, 
собственно, и привела к этой войне, изо всех сил пытался отмежеваться от 
действий своих полководцев, при этом охаивая Барклая, да еще как-то 
по-кухонному, по-приказчицки что ли. Например, он с удовольствием, как смачный 
анекдот, пересказывал всем желающим, и в том числе иностранным дипломатам, 
слова, сказанные атаманом Платовым Барклаю после сдачи Смоленска: «Вы видите, — 
на мне из военного только плащ. Я никогда больше не надену русского мундира, 
так как это стало теперь позорным».

Почему-то такие мысли не пришли в голову славного атамана (если он 
действительно произнес эти слова) после позорнейшего разгрома под Аустерлицем 
или под Фридландом.

Но общее настроение было именно таким.

В итоге император Александр отстранил Барклая-де-Толли от командования всеми 
вооруженными силами и назначил на его место Кутузова, которого он весьма 
недолюбливал, но более подходящими кандидатурами не располагал.

Кутузов отлично понимал, что стратегия Барклая была не только правильной, но и 
единственно возможной в создавшейся ситуации, что против Наполеона активно 
работают и отдаленность от тыловых баз, и невозможность ведения длительной 
войны на «выжженной земле» неприятеля, и огромные пространства России, и ее 
суровый климат, и, что самое, пожалуй, главное, — мощное народное сопротивление 
захватчикам, именно народное, санкционированное не властью, а человеческими 
чувствами.

Но при этом великий полководец понимал и то, что отдать Наполеону Москву без 
совершенно излишнего, но так желаемого всеми генерального сражения ему, 
русскому, так же не позволят, как это не позволили сделать немцу Барклаю. И он 
скрепя сердце, более чем кто-либо осознавая жестокую бессмысленность такой 
битвы, имевшей сугубо политическое значение, но отнюдь не военное, решил 
сделать то, чего от него требовали те, кто не нес за это никакой