отрывочным данным. В принципе же арестовывали не так уж много людей, потому что 
это влекло за собой хлопоты по их содержанию. Проще и дешевле было их убивать, 
что это отребье и предпочитало делать.

В больших городах, особенно в Париже, гильотина работала беспрерывно.

В парижской тюрьме Консьержери был устроен своего рода отстойник, куда 
свозились аристократы для того, чтобы обеспечить равномерную и бесперебойную 
работу революционного суда и, как его неизменного продолжения, — гильотины.

Ах, эта тюрьма Консьержери! Как мало все-таки написано о ней книг и как мало 
отснято кинофильмов! Есть такой кинематографический жанр, называемый 
«фильм-катастрофа», когда людей, находящихся в одном автобусе, поезде или еще 
где-либо, ждет неминуемая, неотвратимая гибель вследствие аварии, взрыва моста 
и т.п. Здесь, в Консьержери, этих людей, вся вина которых заключалась в их 
дворянском происхождении, ждала такая же неминуемая катастрофа, но, в отличие 
от киногероев, они вполне отдавали себе отчет о том, что с ними происходит и 
что их ожидает в самом недалеком будущем…

Они вели себя с тем достоинством, которое отличает людей, обладающих хорошей 
родословной и получивших должное домашнее воспитание. Каждый вечер в тюрьме 
Консьержери горели свечи и пышно разодетые, как на придворный бал, дамы и 
кавалеры танцевали в тишине, без музыки, неспешные и томные менуэты, церемонно 
кланяясь друг другу и улыбаясь так беззаботно, словно впереди — вся жизнь, а не 
одна лишь эта ночь…

Они занимались любовью на глазах у своих возмущенных тюремщиков, ничуть не 
стесняясь их, потому что не стесняются же, как правило, кошек или лошадей… Ну 
тюремщики — еще так-сяк, но вот те, которые выносили приговоры этим людям, 
никак не походили на домашних (да и на диких тоже) животных. Это были какие-то 
жуткие мутанты, порождение бездны, куда не может заглянуть ни один смертный без 
неизбежной перспективы стать оборотнем.

Эти заглянули…


Утро. Заседание палаты Правосудия. Председательствует бывший 
господин, а ныне 
гражданинФукье-Тинвилль(1746—1795), друг и соратник Робеспьера в его 
самоотверженном труде по освобождению Франции от французов.

Рассматривается дело графа Гамаша. По роковой случайности в судилище доставлен 
не граф, а его однофамилец, слесарь Гамаш.

Фукье-Тинвилль, нимало не смущаясь этим обстоятельством, произносит со своего 
председательского кресла:

— Но не беспокоить же понапрасну этого достойного слесаря! Ничего, два Гамаша 
вместо одного — только прибыль для гильотины!

Что это? Сборище инопланетных монстров? Порождение фантазии маркиза де Сада? 
Нет. Именно таковыми были все судилища победившей массы и при Кромвеле, и при 
Робеспьере, и при Ленине—Сталине…

Ошибки, подобные случаю со слесарем Гамашем, повторялись довольно часто. Как-то 
вместо графини Миллье привели торговку Маллье.

— Что ж, — невозмутимо изрек Фукье-Тинвилль, — пусть сегодня торговка заменит 
графиню, а завтра графиня сделает то же для торговки!

Он отправил на гильотину одного сумасшедшего, сказав, что «безумную голову и 
потерять не жалко».

Как-то во время перерыва члены суда провели в буфете больше времени, чем 
полагалось по расписанию, на что председатель отреагировал так:

— Теперь, чтобы наверстать упущенное, придется стрелять беглым огнем!

И за какой-то час с небольшим они допросили и приговорили к смерти сорок два 
человека.

Однажды, спеша на утреннее заседание, Фукье-Тинвилль увидел у подъезда палаты 
тележки, приготовленные для перевозки осужденных к месту казни.

— Девять тележек, — проговорил председатель судебной палаты, обращаясь к своему 
секретарю. — А сколько у нас сегодня осужденных? (Для него «обвиняемый» и 
«осужденный» были синонимами.)

— Около сорока, — ответил секретарь.