В Учредительном собрании развернулась ожесточенная борьба политических 
группировок. Наиболее многочисленными и влиятельными среди них были умеренные 
конституционалисты — монархисты во главе с Мирабо, Лафайетом и Байи, мэром 
Парижа.

Радикалов возглавлял молодой адвокат из Арраса, последователь Руссо, некий 
Максимиллиан Робеспьер(1758—1794 гг.), замкнутый, педантичный, склонный к 
нарциссизму и, конечно же, не ахти какой специалист в своем деле, потому что 
настоящие мастера своего дела в революциях не участвуют. Им это просто не нужно.


А осенью того же 1789 года образовалось еще и «Общество друзей конституции», 
названное «Якобинским клубом». Вначале якобинцы были довольно умеренными 
политиками, но потом искушение запрячь безумную толпу в карету своего 
безмерного честолюбия возобладало над соображениями здравого смысла, и они уже 
не стеснялись в средствах достижения своих целей, венцом которых была, ясное 
дело, власть.

В 1790 году был основан 
Клуб кордельеров(«Общество друзей прав человека и гражданина») во главе 
которого были адвокат 
Жорж Жак Дантон(1759—1794 гг.) и журналист 
Камиль Демулен(1760—1794 гг.).




Робеспьер и Дантон


В Париже издавалось множество газет, специально рассчитанных на уровень 
подонков городских трущоб, и журналисты плана Камиля Демулена без зазрения 
совести писали статьи для подобной аудитории. Самой одиозной из таких газет 
была, бесспорно, та, что называлась «Друг народа». Возглавлял ее неудавшийся 
врач и публицист 
Жан Поль Марат(1743—1793 гг.).

Учредительное собрание без устали штамповало законы. Один из них отторгал 
католичество от папы Римского, да, брал вот и отторгал… Это вызвало, 
естественно, противодействие духовенства, но что стоит такое противодействие, 
когда «так решил народ»? Тем не менее, из 135 епископов только пятеро 
согласились присягнуть «народной власти», за что нужно отдать должное тем 130, 
которые презрели соображения выгоды и безопасности.

Один из епископов сложил с себя священнический сан, чтобы заняться политикой, в 
чем он со временем очень даже преуспел. Звали его 
Шарль Морис Талейран(1754—1838 гг.), отмеченный Историей как один из самых 
выдающихся дипломатов и политиков.

Учредительное собрание издало и Закон об избирательном праве. Согласно этому 
закону избирать и быть избранными могли лишь те граждане, которые платили 
налоги в размере не менее трехдневной заработной платы.

Очень справедливый закон, нужно заметить: тунеядцы и всякий праздношатающийся 
люд не должны обладать избирательным правом. Только те, кто платит налоги. Что 
же касается трехдневной зарплаты, то не мешало бы прикинуть, сколько дней мы в 
своем странненьком XXI веке работаем в счет налогов. Но вот незадача: оказалось,
 что из 25 миллионов жителей Франции только 4,3 миллиона платило такой 
налоговый минимум. А что же остальные?

А остальные вознегодовали, как, впрочем, поступили бы и наши соотечественники 
при таких же обстоятельствах, хотя, по элементарной логике, человек, не 
уплачивающий налоги, не имеет права решать своим избирательным голосом судьбу 
державы, которую он не содержит…

Королевская чета мучилась желанием бежать из этого ада, но сделать это уже было 
весьма непросто. Кроме того, Людовик все еще рассчитывал на какое-то чудо, 
которое вдруг спасет, вызволит, образумит и т.д. Но чудо не торопилось 
свершиться, а положение все усложнялось.

Кроме того, европейские монархи как-то странно вели себя в создавшейся ситуации.
 Например, Екатерина Великая, выражая сочувствие королю Франции, тем не менее 
не выразила готовности помочь ему хотя бы одним рублем или хотя бы одним 
солдатом. Она, правда, добросовестно подстрекала к интервенции против 
революционной Франции австрийского императора, а также прусского и шведского 
королей. Но Пруссия, как и Великобритания, сочувствовала революции из-за 
враждебного отношения к Людовику XVI, а вот Австрии было вообще не до того, 
потому что, как и Россия, она усиленно присоединяла чужие земли. Из всех 
европейских монархов только лишь Густав III, король Швеции, готов был