по натуре, входит со своей группой кораблей в гавань итальянского города 
Ливорно, где в это время пребывала княжна Тараканова, имея недвусмысленный 
приказ Екатерины захватить «самозванку» и доставить ее в Россию, причем целой и 
невредимой. Бравому адмиралу при этом позволялось не стесняться в средствах 
достижения цели, и если не помогут обычные, то есть обман, соблазнение, 
похищение и т.п., прибегнуть к таким, как официальное требование выдать 
Тараканову, а если итальянские власти это требование проигнорируют, то без 
раздумий обстрелять Ливорно из бортовых орудий эскадры. Так-то…

В этой азартной решительности Екатерины ясно ощущалось подтверждение 
справедливости поговорки: «Чует кошка, чье мясо съела».

Но обстреливать Ливорно не пришлось. Все произошло гораздо менее романтично и 
даже пошло. Алексей Орлов сходит на берег, знакомится с княжной, не теряя 
времени попусту, устраивает ей показательный сеанс богатырского русского секса, 
делает ей, почему-то ошалевшей от этого сеанса, предложение руки и сердца, а 
затем заманивает на флагманский корабль якобы для совершения обряда венчания по 
русскому обычаю.

Надо сказать, что некое подобие венчания — балаганное, шутовское, 
издевательское — действительно было разыграно на верхней палубе адмиральского 
корвета, но уже не для Таракановой, а для тех, кто наблюдал этот «обряд» с 
берега, потому что в случае откровенного похищения княжны орудия береговых 
укреплений открыли бы огонь со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Эскадра беспрепятственно вышла из бухты и, обогнув Европу, достигла Кронштадта, 
после чего узницу отвезли в Петропавловскую крепость, из которой ей уже не 
суждено было выйти…

По одной версии, она умерла 3 декабря 1775 года от скоротечной чахотки, по 
другой — утонула в своей камере, когда туда прорвались воды разлившейся Невы, 
как это изображено на известном полотне К. Флавицкого, но не исключена и третья 
— ее спровадили из этого мира, потому что она мешала другой женщине чувствовать 
себя на престоле так же уверенно, как она это демонстрировала окружающим. 
Весьма может быть.

Но Тараканова… Все-таки нужно заметить, что крайним проявлениям авантюризма 
всегда сопутствует определенная ущербность, и это прослеживается и в Пугачеве, 
и в Отрепьеве, и в Кромвеле, и в Робеспьере, и в Ленине. И, конечно же, в 
княжне Таракановой. Решившись на столь отчаянное и, учитывая расстановку сил в 
Европе, — не столь уж безнадежное дело, как же можно было прельститься на такую 
пошлую приманку? Или во всей Европе не нашлось бы достаточно занимательного 
сексуального партнера? Взять хотя бы того же Казанову… А если так уж невтерпеж 
было выйти замуж, то в случае успеха намеченного предприятия можно было бы 
найти партию поприличнее… Да нет, тут дело не в этом, разумеется, а в той самой 
ущербности, увы.



КСТАТИ:

«Двуногая тварь, именуемая человеком, будет вечно верить тому, что льстит ее 
страстям, что питает ее ненависть и благоприятствует ее любви. Вот вам и вся 
мораль!»

Оноре де Бальзак



Все прочее мы выдумали.




Ю. Ш. фон Карольсфельд. Конец Иуды Искариота



C'est la vie, или Такова жизнь






Жизнь во все времена резко отличалась от чьих-то представлений о ней, но эта 
эпоха являет собой особенно контрастную картину расхождения между желаемым и 
действительным. Мало того, желаемое может все-таки исходить из более или менее 
реальных вероятностей бытия, однако в этой эпохе оно опиралось исключительно на 
идеальную модель, которую ни в коем случае нельзя показывать дуракам. Не