и увечных. Все же остальные должны есть 
свойхлеб, заработанный 
своимтрудом или 
своейслужбой. Нахлебничество развращает здоровых людей, насаждая психологию 
паразитизма, а убежденного паразита проще уничтожить, чем удовлетворить. 
Сократив более чем вдвое число нахлебников, Цезарь имел уникальную возможность 
вытравить наиболее агрессивных из них, позволив восстать открыто против 
«антинародной политики». Но, увы, видимо, со стороны легко давать советы…

Цезарь заметно упорядочил судопроизводство и внес существенные изменения в 
действующие законы. Он усилил ответственность за умышленные убийства, за 
вымогательство и за коррупцию, потребовал неукоснительного выполнения законов, 
направленных против роскоши.

Цезарь правил фактически единолично, назначая и смещая со своих должностей всех 
представителей, как теперь принято говорить, высших эшелонов власти. Сначала 
это встречало поддержку многих разумных людей, уставших от того, что любая 
мразь могла стать претором или даже консулом, щедро напоив и накормив своих 
избирателей. Мало того, разумные люди хорошо понимали, что из себя, как правило,
 представляют народные избранники, и полагали, что если уж Цезарь отождествляет 
себя и государство, то в своих действиях так или иначе он прежде всего печется 
о благе государства, поэтому грешно сетовать на его самоуправство.

Однако разумные люди никогда, ни в какие времена не составляли не то чтобы 
большинства населения, но даже сколько-нибудь заметной группы, с которой должно 
было бы считаться простое большинство, так что в обществе с поразительной 
быстротой начал распространяться вирус недовольства Цезарем. Одни были 
недовольны тем, что он сократил число государственных нахлебников, другие были 
уязвлены его борьбой с роскошью, третьи — бесполезностью своих выборных 
технологий и махинаций, четвертые — его неуважительным отношением к 
существующей выборной власти и т.д.

И созрел заговор, в котором, как водится, приняли самое активное участие именно 
те люди, которых Цезарь либо помиловал в припадке неосмотрительного великодушия,
 либо облагодетельствовал каким-то иным образом. Что ж, ничего удивительного…



КСТАТИ:

«Причинять людям зло большей частью не так опасно, как делать им слишком, много 
добра»

Франсуа де Ларошфуко



И они убили его прямо в зале заседаний римского сената, убили подло, кроме того,
 с поистине парламентской неуклюжестью и трусливой жестокостью…

Предварительно задержав у входа консула Марка Антония, ближайшего друга и 
соратника Цезаря, заговорщики окружили императора, будто приветствуя его, и 
затем нанесли ему двадцать три раны кинжалами и мечами. Цезарь пытался защитить 
себя от ударов, когда на него бросился Марк Брут, он только и сделал, что 
негромко проговорил: 
«И ты, дитя мое?»

После убийства заговорщики во главе с Брутом пошли по улицам Рима, потрясая 
мечами и поздравляя народ с возвращенной ему свободой. Народ, как это всегда 
бывает в подобных случаях, безмолвствовал в ожидании последствий происшедшего.

Марк Антоний вынужден был скрываться в чужих домах.

А к шествию убийц Цезаря примкнули люди, не имевшие ни малейшего отношения к 
содеянному, но желающие использовать сложившуюся ситуацию и разделить чужую 
славу, попросту примазавшись к ней. Они, как и все остальные, потрясали мечами 
и орали, что «вот этим самым клинком римский народ был избавлен от тирана» или 
что-то в подобном роде. Пройдет совсем немного времени, и участники этого 
шествия, по крайней мере те из них, кого потом удалось поймать, будут казнены 
Марком Антонием и новым императорам 
Октавианом Августом(63 г. до н.э. — 14 г. н. э), казнены даже не за сам по себе 
поступок, которого кое-кто из них не совершал, а за преступное намерение, что 
представляется весьма и весьма справедливым.

После вскрытия завещания Цезаря стало известно, что он оставил каждому 
римлянину триста сестерций, а городу — свои сады над Тибром. Многим своим 
убийцам он завещал значительные суммы, а Гаю Октавию передавал свое имя и 
усыновлял его.

Вот тут-то народ бросился громить дома его убийц и вершить самосуд над ними.