расстоянии, в так называемой «мертвой зоне».

Но не тут-то было. На штурмующих опускались бревна с железными остриями, их 
лестницы далеко отбрасывались от стен с помощью выдвижных рычагов, а из сотен 
узких бойниц вылетали стрелы, камни и метательные диски, сея ужас и панику.





Марцелл отступает в глубь острова, покоряя один сицилийский город за другим, но 
через некоторое время вновь возвращается под стены Сиракуз, не оставляя своих 
первоначальных замыслов, но не представляя, как именно их воплотить в жизнь.

На помощь ему приходит случай, как это всегда бывает, когда реальные шансы 
объективно равны нулю…



КСТАТИ:

«И еще довелось мне увидеть под Солнцем — что не быстрым — удача в беге, не 
разумным — богатство, не храбрым — удача в битве и не мудрым — хлеб, и не 
сведущим — благословенье, но срок и случай постигает всех».

Соломон Мудрый



В ходе переговоров относительно выкупа за одного взятого в плен уроженца 
Сиракуз Марцелл совершенно случайно замечает опытным глазом слабое звено в 
системе крепостной обороны, ну а дальше… дальше жители Сиракуз справляют 
праздник в честь богини Дианы, в разгар которого римляне захватывают почти 
незащищенную башню, ну а там уже самые хитроумные машины Архимеда были ни к 
чему…

Потом говорили, что Марцелл плакал при мысли о том, что сотворят с этим 
прекрасным городом солдаты, которые требовали разрешения на грабеж и 
уничтожение его. Что до уничтожения Сиракуз, то Марцелл клятвенно пообещал 
казнить каждого, кто будет замечен в активности такого рода, а вот грабеж и 
захват рабов пришлось разрешить, следуя стереотипам тогдашнего массового 
мышления. Он, правда, строго запретил убивать, насиловать или обращать в 
рабство свободных жителей Сиракуз, так что можно предположить, будто римские 
солдаты не очень зверствовали в захваченной ими жемчужине Средиземноморья.

Но имел место один случай, который свел на нет все боевые победы и римлян, и 
греков, и кого угодно из желающих оставить подобный след на страницах Истории. 
Марцелл приказывает одному из своих ординарцев отыскать Архимеда и привести к 
нему для беседы. Ординарец быстро обнаружил жилище ученого и его самого, 
увлеченного решением математической задачи и, по обыкновению, отрешенного от 
всех прочих реалий бытия. Что говорить, если он, принимая ванну и совершенно 
неожиданно открыв при этом понятие водоизмещения, выбежал на улицу с криком 
«Эврика»! («Нашел!»)И это не единственное подтверждение его отрешенности, так 
что ничего нет удивительного в том, что Архимед, мельком взглянув на вошедшего 
воина, сказал, что примет его предложение, но только после решения задачи. 
Римлянин отреагировал так, как и следовало от него ожидать: он обнажил меч и 
убил этого ненормального умника. Только и всего…

Согласно другой версии, Архимед сам направлялся к Марцеллу, неся модели машин и 
инструменты, но был встречен солдатами, почему-то решившими, что он несет 
золото.

Так или иначе, но все историки сходятся на том, что Марцелл был крайне опечален 
смертью Архимеда, назвал это убийство святотатством и приказал немедленно 
отыскать родственников ученого, чтобы выплатить им компенсацию.

Смерть Архимеда весьма символична: она сыграла роль модели греко-римских 
отношений той эпохи.

Римляне не только воспользовались изобретениями великого грека, они вывезли из 
Сиракуз все шедевры греческого искусства, и Рим — до того времени всего лишь 
казарма, украшенная разве что окровавленными доспехами, — вдруг превращается в 
галерею, где выставлены произведения изящных искусств и где суровый прагматизм 
склоняется перед легкомысленной эстетикой и капризной роскошью.

В Риме началась мода на греческую изысканность, но мода эта, разумеется, 
охватывала лишь сугубо внешние проявления, да и то в отдельно взятых сферах 
бытия. В целом же Рим оставался Римом, символом которого вполне можно было бы 
признать того солдата, который убил Архимеда.