но даже с других, где давно знали Кузьму Федоровича. Команда музыкантов 
сыграла марш Мендельсона, и колонна тронулась в путь мимо училища механизации, 
бывшего скотного двора, оплывшего противотанкового рва, санэпидемстанции, 
углубилась в сосновую рощу, на окраине которой притулилось кладбище.
Панихида была короткой, речей не прозвучало, лишь местный священник прочитал 
заупокойную молитву. Гроб опустили в могилу, забросали землей, выровняли холмик,
 установили четырехгранный металлический обелиск со звездой и табличкой с 
указанием фамилии, имени, отчества, даты рождения и смерти. Через месяц Кузьме 
Федоровичу исполнилось бы восемьдесят семь лет.
Толпа разошлась, машины с музыкантами, милиционерами и военными уехали, на 
кладбище у могилы остался Матвей, старушка – соседка Кузьмы Федоровича, 
помогавшая на похоронах, подсказывавшая очередность церемонии, да отделение 
спецназа, не решившееся принять участие в похоронах и ожидающее Матвея за 
оградой кладбища в тридцати шагах.
Сидя на скамеечке у могилы, Матвей снова попытался выйти в меоз, и снова у него 
это не получилось. Утешало лишь одно: отключение его от ментала, всеобщего 
информационного поля мира, означало только существенное сужение чувственной 
сферы, возможности глобальной оценки ситуации, но оно не ограничивало природных 
возможностей Матвея, его способности жить в ускоренном режиме. Справившись с 
реакцией организма на попытку выхода в меоз, он поклонился свежей могилке деда, 
потом старушке, смотревшей на него слезящимися глазами, и пошел ко второму 
выходу с кладбища, выходящему в сосняк. Четверка оперов направилась следом, не 
отставая, вдоль забора, но и не делая попыток догнать, из чего Матвей сделал 
вывод, что кладбище перекрыто как минимум еще двумя группами. Усмехнулся про 
себя, подумав: зауважал меня, однако, Первухин.
Подождав за оградой кладбища, пока четверка крепких молодых людей подойдет 
ближе, Матвей внезапно шагнул к ним и спросил, окидывая взглядом всех и 
определяя, кто из них опаснее:
– Кто старший группы?
Парни переглянулись. Самый крупный, в берете на бритой голове, круглолицый, 
налитой крутой силой, покачал головой:
– Вы, наверное, приняли нас не за тех, кто мы есть.
– А кто вы? – простодушно осведомился Матвей, готовясь к режиму ускорения.
– Мы из подразделений ПАН и ПРОПАЛ. И ничего смешного в этом я не вижу, – 
добавил круглолицый, видя, что Соболев улыбнулся. – ПАН – это подразделение 
активного наведения, ПРОПАЛ – подразделение разовой оперативно-агентурной 
ликвидации.
– Почему разовой? – с тем же простодушным видом полюбопытствовал Матвей, 
заставляя сердце начать разгон.
– Потому что после операции подразделение, как правило, подлежит уничтожению, – 
любезно ответил круглолицый. – Все мы – вселенные в тела людей психоматрицы 
иерархов и после необходимой коррекции покидаем тело-носитель, которое получает 
приказ на самоликвидацию.
Матвей покачал головой, готовый к бою, но ему еще не все было понятно в 
сложившейся ситуации, и он задал еще один вопрос:
– И вы ждали меня сутки, чтобы сообщить такую новость? Почему не убили сразу, 
как только я появился?
– Нам велено убедиться в окончательности вашего решения, – вмешался в разговор 
второй член группы, ростом ниже первого, но шире в груди, бородатый и тоже – 
бритоголовый. – Посланец Девяти предложил вам сотрудничество…
– Я ответил ему «нет» и сейчас повторяю: нет. Я не хочу после выполнения 
задания разделить участь ваших телоносителей.
– Тогда мы вынуждены начать реализацию второй части своего задания – 
закодировать вас. – Круглолицый не торопясь достал суггестор «удав». – Все 
равно вы сделаете то, что обязаны были сделать добровольно.
В ту же секунду Матвей включил темп и коснулся лба говорившего, передавая ему 
раппорт-импульс гашения сознания. Затем, продолжая движение, коснулся шеи 
второго ликвидатора, готового пустить в ход еще один «глушак»; пока эти двое 
падали безвольными куклами, взорвался ударом в стиле Пангай-нун-Уэчи-рю, 
кулаком доставая третьего из четверки ПАН-ПРОПАЛ и ногой – четвертого.
Вся эта сцена произошла в нескольких шагах от изгороди кладбища, явно 
заинтересовав нескольких посетителей, впоследствии рассказавших о битве двух 
«мафиозных групп за передел сферы влияния – кладбища». Но групп этих было 
больше. Как и предполагал Матвей, их было три, и как только он нейтрализовал 
первую, в дело вступила вторая. Однако рисковать они не стали, сразу открыв 
огонь из «глушаков» примерно с тридцати – сорока метров. Два луча суггесторов, 
хотя и ослабленные расстоянием и стволами молодых сосен, накрыли Соболева, и 
тот с ходу нырнул в спасительный мусин – бессознательное состояние, диктующее 
особое поведение человеку, живущему в пространстве боя. Сознание Матвея 
отключилось, но он продолжал действовать так, будто не получил оглушающего 
удара, от которого любой другой человек застыл бы-безвольным истуканом.
Очнулся Матвей спустя несколько минут вдали от кладбища, на опушке сосновой 
рощи, откуда начиналось картофельное поле, а за полем – домики сельской окраины 
Тамбова с колокольней и вышкой для парашютных прыжков. Сознание не 
зафиксировало, как он оказался здесь, но и так было ясно, что от преследования 
двух групп ПАН-ПРОПАЛ он на какое-то время избавился; теперь надо было 
вычислить третью и уходить. Совершенно не к месту вспомнились строфы 
стихотворения:
Ветер, о поле мне спой, На ковыле сыграй.
Я иду в свой последний бой За родимый и вольный край…